Глава 21

В главном зале дворца наместника Таласа царила напряжённая тишина. Трое китайских переговорщиков стояли перед троном Имрана ибн Джабаля. Каждый из них ощущал на затылке тяжёлые взгляды облачённых в доспехи, с оружием наготове воинов, стоявших за их спинами. Это были командиры таласского гарнизона. Сам наместник тоже был в доспехах и при оружии. Китайцы — безоружны: их ножны пусты, а мечи остались у входа под присмотром стражи. У их ног, на краю выцветшего ковра, лежал запечатанный свиток — послание Гао Сяньчжи, которое Имран презрительно отбросил, даже не взглянув на текст.

— Назовите мне хоть одну причину, — голос его звучал сдержанно, но в нём угадывалась надменная насмешка, — по которой я должен отречься от данной мною клятвы верности и принять предложение твоего генерала.

Старший из китайских послов выдержал паузу, будто взвешивая каждое слово, затем заговорил ровно, без лишнего пафоса:

— Ты сохранишь жизнь себе и своим людям, а также продлишь жизнь своему городу.

Разговор шёл на персидском, и хотя Имран владел этим языком, он ловил себя на том, что вынужден напрягаться, чтобы уловить смысл витиеватых фраз посла. Он усмехнулся, словно услышал что-то до смешного наивное.

— Ваш генерал, как и ваш жёлтый император, сунулся туда, куда ему не следовало соваться, — спокойно, но с явной издёвкой ответил он на безупречном персидском. — Альхамдулилла, все мы — мусульмане, и мы не станем предавать нашего Бога.

— Ваш Бог нас вообще не интересует, — так же бесстрастно отозвался китайский посол. — Молитесь кому хотите. Только признайте власть Великого императора Сюаньцзуна — и живите, как жили прежде.

При этих словах лицо Имрана дёрнулось, будто от внезапного удара. В глазах вспыхнуло нетерпение, губы сжались в тонкую линию. Он резко вскинул руку, давая понять, что намерен говорить.

— Не забывай, с кем говоришь, пёс! — резко бросил он. — Вздумал пугать меня в моём же доме?

Едва заметное движение глаз, и один из ближайших помощников Имрана, стоявший справа от трона, незаметно потянулся к кинжалу. В два прыжка он оказался рядом со старшим переговорщиком, который замер в оцепенении.

Послы как по команде отшатнулись, но за их спинами сомкнулись копья воинов. Путь к бегству был отрезан. На лицах переговорщиков появилось отчаяние.

— Одумайся, князь! — срывающимся голосом воскликнул старший. Воин с кинжалом крепко сжимал его предплечье, а длинная узкая полоска клинка целилась ему прямо в горло. — Разве может мусульманин убить гостя?

Имран прищурился.

— Гостя, говоришь? — он медленно покачал головой, опёрся о подлокотники и поднялся во весь рост. Все присутствующие при этом движении дружно затаили дыхание. — Ты ещё смеешь учить меня законам моих же предков? Ты, пёс, явился угрожать мне, и ещё поучать меня вздумал?

Он помедлил, будто наслаждаясь моментом, затем усмехнулся и бросил насмешливо:

— Мне говорили, что вы, китайцы, любите отрезать головы своим врагам… Что ж, сегодня мы, пожалуй, ответим вам тем же.

— То были не наши воины, князь, — попробовал оправдаться китаец, но Имран его уже не слушал. Он кивнул застывшему в ожидании приказа помощнику, затем медленно сошёл с возвышения и, сопровождаемый двумя телохранителями, покинул зал. Остальные воины окружили послов, занося мечи.

Душераздирающие крики эхом разнеслись по дворцу, догоняя Имрана в коридоре. Но он не обернулся. Его шаги оставались ровными, а на лице не дрогнул ни один мускул — мысли были заняты уже другим.

Несмотря на всю дерзость, с которой он говорил с послами, Имран не питал иллюзий: силы были слишком неравны. Наместник знал, на что идёт, и заранее готовил себе судьбу джахида. Казнь послов вряд ли могла усугубить его положение — отказ от сдачи города и так обрекал его на смерть. Но этот жест ясно давал понять: он не дрогнет и не боится врага. И его воины должны были это увидеть.