Глава 2. Сердце.(часть 2)

***

В ресторане для студентов была скидка пятьдесят процентов, если приходишь между двенадцатью и шестью. Мы пришли в половине первого и сели в отдельной кабинке на красных сиденьях из кожзама. Нам принесли хлеб, и мы заказали две пиццы и макароны с сыром на двоих. Мы смотрели друг на друга, смеясь над налившимися кровью глазами Минга. Он взял бутылочку с чили-маслом, чтобы полить хлеб, но насадка отвалилась, и кружочки багета утонули в маслянистой лужице цвета коньяка.

— Блядь, — выдохнул он, глядя на перепачканные маслом руки, а затем рассмеялся. — Посмотри на мои пальцы.

— Посмотри на свой хлеб.

Часть масла разлилась по столу. Мы схватили салфетки и всё вытерли, пока никто не заметил. Древесина блестела там, где было масло. Пожилая пара в соседней кабинке улыбнулась нам. Они выглядели как персонажи из пластилиновой анимации, очень замшелые. 

Принесли нашу еду.

Минг воткнул вилку в горшочек с макаронами и потянул. Вилка поднималась всё выше и выше, но упрямая нить моцареллы тянулась, становясь тоньше волоса, и всё ещё не рвалась, даже когда Минг вытянул руку до самой верхней точки. Он посмотрел на меня с открытым ртом, прежде чем дёрнуть ещё раз. Нить лопнула, и он поймал крутящийся кончик языком. Мы оба рассмеялись — сначала тихо, а потом уже не в силах остановиться. Взгляды пожилой пары рядом с нами сменились с улыбок на хмурые гримасы. Мы смеялись ещё громче. Минг плакал от смеха, сгорбившись и подрагивая. Я вытирал слёзы с глаз. Мы брали куски пиццы руками, держа локти на столе.

— Я люблю есть руками, — сказал Минг.

— Я тоже.

Пока я жевал остатки корки, голос моей матери ворвался в голову. Мне было одиннадцать, и я дразнил Криша в школе за то, что он ест руками, хотя в том возрасте сам кидал в рот кусочки сыра Babybel и Peperami грязными пальцами. Мои родители были в ужасе, когда он на меня пожаловался. Мама усадила меня в кресло для своих клиентов и села напротив. Она глубоко вздохнула и заговорила со мной голосом матери-терапевта:

«Том, пожалуйста, не высмеивай людей за то, откуда они родом, и за их культурные особенности. Необдуманные слова могут остаться в памяти жертвы на всю жизнь, а обзывать кого-то „рукососом“ вовсе не так умно или смешно, как тебе кажется. По-моему, это вообще не имеет смысла. Если ты не можешь перестать говорить такие вещи ради себя, то хотя бы сделай это ради нас. А то откуда, по-твоему, люди решат, что ты всему этому научился? Для нас с папой это может плохо обернуться, учитывая, чем мы занимаемся: мы пытаемся помогать сообществам, а не причинять им вред. Что, если в школе папы об этом узнают? Что, если об этом узнают мои клиенты? Всё может закончиться очень, очень плохо. Это Питер Рейнольдс придумал „рукососа“?»

Я решил оставить это воспоминание при себе, чувствуя горячий укол стыда на щеках и затылке. Я взял ещё один кусок, откусив сразу два кружка пепперони. Минг держал кусок двумя руками, откусывал от него, а потом клал обратно, пока жевал. Он снова поднёс пальцы к шее, и, когда убрал их, его маслянистые пальцы оставили лёгкий блеск.

— Что это такое? — спросил я.

— Что?

— То, что ты делаешь. — Я приложил два пальца к своей шее. Моё сердцебиение пульсировало под подушечками пальцев. — Это.

— Я проверяю пульс.

— Зачем?

Он замолчал на мгновение, затем положил предплечья перед собой.

— У меня ОКР.

— Что?

Он посмотрел на меня с вопросительным выражением, словно оценивая мою тупость.

— Обсессивно-компульсивное расстройство, — сказал он.

— Я знаю, что такое ОКР, — сказал я. — Просто не понимаю, почему это ОКР, наверное. Прости, мне следовало бы знать, с моей-то мамой и всё такое.

— Это не похоже на привычку раскладывать печенье Oreo в банке по порядку, — сказал он, откинувшись на спинку сиденья. — Я прочитал статью о двадцатичетырёхлетнем парне, который умер от сердечного приступа. Иногда мне кажется, что сердце пропускает удар, поэтому я проверяю пульс. А потом оно начинает сильно биться. Прямо как судья, когда стучит молотком, и тогда я начинаю паниковать. — Он снова приложил пальцы к шее. — И я должен держать их там, пока всё не придёт в норму. — Он уставился в свою тарелку. — И я знаю, что от тревоги сердце всё равно ведёт себя странно, но когда это происходит, ощущение такое реальное. Будто на несколько секунд я действительно думаю, что сейчас умру, и мне нужно проверить пульс, чтобы убедить себя, что это не так.

Во мне всколыхнулась тревога. Я вспомнил пальцы Минга на его шее и невозмутимое спокойствие его лица, пока он это делал. Три месяца понадобилось, чтобы узнать, что за этим скрываются мысли о неминуемой смерти.

— Как это лечится? — спросил я.

— Хрен его знает, — сказал он. — Ты слышал о КПТ, да?

— Когнитивно-поведенческая терапия.

— Я пробовал, но не закончил, потому что мне не понравился мой терапевт. Он постоянно ковырял мизинцем в зубах. Но ничего, я справляюсь. Бывало гораздо хуже. Я проверяю реже, когда ты рядом.

Приятное тепло разлилось в груди. Я наклонился через маленький столик и приложил пальцы к его шее. Мой большой палец поглаживал его челюсть. Я чувствовал, как его сердце замедляется. Удары становились мягче, и мне казалось, что я держу его жизнь в своих руках. Через мгновение я отпустил, и он снова взял кусок пиццы, прежде чем снова посмотреть на пожилую пару.

— Как думаешь, какая у них история? — спросил Минг.

— Не знаю.

— Давай же! — сказал он. — Это хорошая практика.

— Для чего?

— Для писательства.

Я посмотрел на них. Они сидели молча, каждый держал меню обеими руками. С их очков в черепаховой оправе свисали на грудь одинаковые цепочки. Я перебирал в голове варианты, кем они могли быть.

— Поженились рано, — сказал я. — Обожают антиквариат.

— И?

Я поджал губы. Я был смущён и раздражён на своё воображение — поверхностное и тусклое. Я подумал о том, что можно позаимствовать из жизни. У меня был дядя, который любил коллекционировать всякую ерунду. Мне пришла в голову мысль.

— Она коллекционирует статуэтки из выдувного стекла в виде кошек, но у неё никогда не было кота. Однажды он разбил её любимую. Они никогда не говорят об этом.

Минг рассмеялся.

— Что это была за статуэтка? — спросил он.

— Сфинкс.

— Делающий что?

— Эм. — Я замолчал. — Медитирующий.

— Очень хорошо.

Сладкое облегчение.

— А что ты думаешь об их истории? — спросил я.

— Давние свингеры из трейлера. Ему нравится страпон. Ей нравятся кляпы с шариком, но у неё аллергия на силикон, поэтому они используют деревянный.

Я расслабил шею и рассмеялся сквозь нос. По сравнению с Мингом моё сознание казалось плоским — городская автострада, а не извилистая дорога с крутыми поворотами и петлями. Мир мыслей Минга казался захватывающим местом, в котором мне повезло оказаться. У меня не было родителей в далёких краях, я не придумывал забавных игр и у меня не хватало смелости выступать и быть на виду. Однажды я выиграл сто фунтов в лотерейном билете, который нашёл на улице. В другой раз я видел, как Шайа Лабаф бодался с кем-то головой в пабе в Нью-Кроссе. Это были поверхностные вещи. Они ничего не говорили обо мне как о человеке. Шайа Лабаф не бодался со мной, хотя, может быть, я бы хотел, чтобы так и было.

Минг прочистил горло.

— Можно задать личный вопрос? — спросил он.

Я кивнул, откусывая кусок пиццы.

— Как у вас с Сарой происходил секс? — спросил он. — Я не очень понимаю, как у тебя вообще вставал.

Я поперхнулся. Кусок пиццы никак не хотел проглатываться. Выражение лица Минга оставалось беззаботным, он терпеливо ждал, пока я перестану давиться. Мы добрались до моего подавления. Я положил кусок на тарелку — теперь он был похож на тестообразную трапецию. Я представил себя, нависающего над Сарой, наши синтетические стоны соревнуются в громкости и лживости, кровь отливает от тела и приливает к голове, пока мой разум бегает по кругу.

— Почему ты хочешь это знать?

Минг пожал плечами.

— Мне только что пришло в голову. Я не понимаю, как это могло работать. Ты не обязан отвечать.

— Всё в порядке. Можешь спрашивать что угодно. Я открытая книга. — Я снова кашлянул в сжатый кулак. — Часто не вставал. Если я бегал на длинные дистанции, то было не так сложно. И ещё если был с похмелья. И если закрывал глаза, наверное.

— Блядь.

Мои плечи поднялись к ушам. Минг убрал руки с коленей и положил их перед собой на стол.

— Я думал, у меня эректильная дисфункция, — сказал я. — Я полностью изменил питание позапрошлым годом.

— Как?

— Ну. Молоко и сыр — это вредная еда, потому что молочные продукты впитывают эстроген коров. Тунец — это полезная еда. Я начал есть банки тунца между приёмами пищи, даже в Рождество.

Минг открыл рот от удивления.

— Ты думал, что молочка делает тебя геем?

Я рассказал Мингу о реакции мамы, когда я вынес из своей комнаты мусорный пакет. Она доставала продукты Tesco из мешка для продуктов Whole Foods.

— Похоже, ты несёшь пакет с банками, и раз уж ты несёшь пакет, я могу только предположить, что он заполнен банками, Том.

— Это тунец, мам.

— Тунец? Пустые банки из-под тунца?

Её черты — брови, глаза, губы — разошлись в разные стороны от недоумения.

— Это сработало? — спросил он.

— Да. Теперь я натурал.

Мы оба рассмеялись. Минг отодвинул свою тарелку на несколько сантиметров вперёд. Он съел всего пять кусков.

— Как вам с Сарой удалось остаться друзьями? — спросил он.

— Не знаю. Она и Роб остались друзьями, и так как-то само получилось. — Я откусил небольшой кусочек от корки и прожевал. — Я рад, что мы остались друзьями. Она очень смешная, но ещё она как голос в голове, который говорит тебе то, что ты не хочешь слышать. Иногда это бывает чертовски раздражающе, но это идёт из любви.

— Любовь бывает жёсткой, — сказал Минг.

Я доел свой последний кусок пиццы, а затем съел ещё один кусок из тарелки Минга. После обеда эйфория прошла, и по моему черепу начали пробиваться нити головной боли. Был безоблачный зимний день, поэтому Минг предложил сходить в ботанический сад. Я написал Робу, чтобы спросить, не хочет ли он присоединиться. Он ответил согласием и следом прислал ссылку на какой-то сет Kaytranada*** с отметкой времени — он часто так делал.

***

Роб пришёл раньше нас и ждал, прислонившись к кованым воротам у входа, в старой овчинной дублёнке и светлых джинсах. Его велосипед уже стоял на парковке. Мы прошли через ворота и показали свои студенческие билеты старику в маленькой стеклянной будке. Он махнул нам рукой, пропуская на узкую дорожку под сенью вечнозелёных деревьев. Мы дошли до развилки и свернули на ещё одну узкую тропинку, по обе стороны которой цвели ярко-жёлтые нарциссы и лиловые крокусы, а среди них стояли сухие кустарники приглушённых зелёных, кремовых, красных и оранжевых оттенков. 

— Я не слышал, как вы уходили утром, — сказал Роб.

Я задался вопросом, упомянет ли Минг «девчачьи хихиканья» или сделает вид, что ничего не было, ради Кэсс.

— Мы ушли довольно рано, — сказал Минг. — Ты, наверное, ещё спал.

— Ты попал на лекцию? — спросил я.

— На нашу лекцию, — поправил Роб. — И да, едва-едва.

Роб взял Минга под руку. Я позволил себе отстать на пару шагов, наблюдая, как они болтают. Минг делал длинные, медленные и изящные шаги. Он держал руки в карманах своей куртки-бомбера, широко расставив локти.

— Как твоя пьеса? — спросил Роб.

— Всё движется, — сказал Минг. — Премьера в следующем месяце.

— Можно уже сказать, о чём она?

Минг улыбнулся.

— Пожилая лесбиянка по имени Дороти решает выйти замуж за своего друга-гея для прикрытия, но в итоге бросает его у алтаря.

— Как она называется?

— «Друг Дороти****».

— Моя бабушка так говорила!

— Правда? Значит, так действительно говорят. Лиза придумала название. Я был настроен скептически.

— Так реально говорят, — сказал Роб. — Ты же подруга Дороти, разве нет?

— Дурацкий вопрос, — сказал Минг. — Наши мамы вместе ходили на курсы Lamaze.

Роб обернулся ко мне.

— А ты, Том? — спросил он.

— Никогда о ней не слышал.

Они рассмеялись. Минг тоже обернулся и посмотрел на меня, широко и нежно улыбаясь.

— Почему она его бросает? — спросил Роб. — Кроме того, что она лесбиянка?

— Ну, в общем-то, это всё, — сказал Минг. — Пьеса о том, что подчинять свои истинные желания банальному удобству никогда не бывает хорошей идеей. Дороти просто приходит к этому раньше других.

— Тебе всё это даётся тяжело? — спросил Роб. — Ну, пьесы и всё такое.

— Мне кажется, идея — это всегда самая сложная часть, — сказал Минг. — Не знаешь, придёт она или нет. Но когда она есть, можно довериться тому, что всё остальное само встанет на свои места.

— Это имеет смысл, — сказал Роб. — Круто, что ты можешь заниматься таким.

Минг прильнул к плечу Роба. Роб поцеловал его в макушку. Солнце светило мне в лицо, пока я смотрел на сплетение ржаво-коричневых стеблей — гнездо пальцев, тянущихся к небу. Вдоль извилистой дорожки росли целые заросли анютиных глазок, граничащие с кустами дафны, окружавшими фонтан шириной в несколько метров, из центра которого струилась вода, стекая по ярусам чаш. Минг и Роб уселись на скамейку в паре шагов от воды, и я присоединился к ним, устроившись рядом с Мингом. Роб зевнул.

— Там где-нибудь есть туалеты? — спросил Роб. — Мне очень нужно поссать.

Минг указал на густую клумбу подснежников. Роб рассмеялся.

— Мы проходили мимо туалетов чуть раньше, — сказал я. — Справа.

— Да, папочка.

Он встал со скамейки и пошёл обратно по той же дороге, по которой мы пришли.

Минг взял меня за руку.

— Я рад, что ты оставил у меня зубную щётку, — сказал я.

— Правда?

— Ты можешь оставить и другие вещи.

— Спринцовку?

Я рассмеялся, и мы расслабленно откинулись на жёсткое деревянное сиденье скамейки. Мы говорили о Лизе, о том, как Мингу трудно справляться с её тревогой по поводу пьесы. Я спросил, помогает ли его собственное ОКР лучше или хуже понимать её. 

— Можно подумать, что лучше, — усмехнулся он. — Но когда ты убеждён, что у тебя вот-вот случится сердечный приступ, лишние двадцать фунтов бюджета на реквизит не кажутся такой уж проблемой. Беспокоиться об этом кажется досадным.

— Понимаю.

Мы погрузились в комфортное молчание. Минг нарушил его.

— Лиза научила меня одной штуке — технике Мейснера.

— Что это?

— Садишься напротив кого-то и просто наблюдаешь за тем, что делает другой человек. Говоришь это вслух, а он повторяет. А потом он наблюдает за тобой и говорит то, что замечает. Давай попробуем. Встань передо мной.

Я сунул руки в карманы, поднялся со скамейки и встал в метре от него. Гравий захрустел под моими ботинками. Его руки лежали на коленях. Мы уставились друг на друга.

— Ты ухмыляешься, — сказал он. — А теперь скажи: «Я ухмыляюсь».

— Я ухмыляюсь, — сказал я.

— Ты переносишь вес с ноги на ногу.

— Я переношу вес с ноги на ногу.

— А теперь понаблюдай за мной, — сказал он.

— Ты дрожишь, — сказал я.

— Я дрожу. Ты выглядишь счастливым.

— Я выгляжу счастливым.

Я чувствовал себя счастливым. Вопрос, который я хотел задать, вертелся на кончике языка. Моё сердце начало биться быстрее, страх пробежал по каждой артерии, покалывая в груди и заставляя дрожать пальцы ног. Минг заговорил снова.

— Некоторые люди могут продолжать бесконечно, — сказал он. — Это выводит тебя из себя и заставляет настраиваться на другого человека. Иногда тебе просто нужно слушать и быть услышанным. Это помогает оставаться вовлечённым.

— Хочешь быть моим парнем? — спросил я.

Минг широко раскрыл рот, а затем его губы изогнулись в улыбке. Он кивнул. Я согнул колени и наклонился к скамейке, чтобы поцеловать его, пока он смеялся. Через несколько мгновений мы отстранились.

— Продолжим? — спросил Минг с улыбкой.

Я кивнул и снова отступил на шаг. Он посмотрел на мои ноги.

— Ты подпрыгиваешь на носках, — сказал он.

— Я подпрыгиваю на носках. Ты теребишь большие пальцы.

Я услышал шаги за спиной. Я обернулся и помахал Робу.

— Я тереблю большие пальцы. Ты смотришь назад.

— Я смотрю назад. Ты ёрзаешь на скамейке.

Роб снова сел и наблюдал за нами, не задавая вопросов, как будто в том, что мы с Мингом описывали движения друг друга, был невероятный смысл.

*** Kaytranada — канадский диджей и продюсер, один из самых известных современных электронных музыкантов.

****Здесь шутка завязана на A Friend of Dorothy — старом английском эвфемизме для гея.