Глава 2. При Императоре живется неплохо.

Вампирский быт Александра мало чем отличался от человеческого: хлопоты по добыче крови отпали сразу, как на его плечи легла ответственность за Третье отделение. Он был почетным гостем на императорских охотах. Пока веселящиеся вельможи предавались азарту, Александр, незаметно для них, уводил коня в чащу, выслеживая матерого зайца. Настигнув добычу, он, скрупулезно следя за тем, чтобы не запятнать мундир, пил теплую кровь невинного зверька. Затем, разделав тушку, подносил ее поварам, готовой к приготовлению, искусно скрывая следы укуса. Лишь в допросной, в темных застенках, от его клыков, в муках, испускали дух неугодные да особо строптивые.

Александра забавляли народные суеверия о вампирах. Его жизнь если и изменилась, то лишь в деталях. Он не страшился солнечного света, разве что глаза немного слезились, потому в его обители чаще царил полумрак. Черное дерево и серебро не причиняли ему вреда, да и раны его не заботили: едва появившись, они тут же затягивались, не оставляя и следа. Лишь хромота, приобретенная после ранения бедра на войне, напоминала о необходимости скрывать свои способности – он театрально припадал на ногу, поддерживая легенду.

Закаленный характер помогал ему сдерживать гнев, пробуждавший в нем неистовую, потустороннюю жажду смерти. Однажды гнев едва не погубил светило русской литературы.

– Я требую пропустить в печать! Вы просто придираетесь! – клыки неприятно зазудели, а поэт не унимался. – Гадина вы в мундире, Александр Христофорович! Я людям правду несу, а вы эту правду душите!

Тут Александр не выдержал. Резко поднявшись из-за стола, жандарм гневно зашипел на Пушкина:

– Выметайтесь вон! Пока я вас здесь не прикончил! Вон, я сказал!

Александр Сергеевич только боязливо охнул, заметив блеснувшие адским огнем медовые глаза и удлинившиеся клыки, что теперь напоминали смертоносные клыки гадюки, готовой вонзить их в беззащитное тело поэта. Потрясенный Пушкин поспешно ретировался, бормоча извинения и роняя бумаги. Александр Христофорович тяжело дышал, пытаясь унять клокотавшую в нем ярость. Он приказал денщику принести ледяной воды и удалился в темный кабинет, дабы собраться с мыслями. Инцидент с поэтом заставил его задуматься о самоконтроле. Одно неверное движение, один случайный свидетель, и тщательно выстраиваемая легенда рухнет, погребя под собой его власть и влияние.

Служение Николаю было чем-то сродни приятной, но извращенной форме обожания на грани с безумством одержимого. Император, воплощение силы и порядка, был для Бенкендорфа идеалом, недостижимым, как звезда на ночном небе. Вампир внутри него, зверь, жаждавший крови и власти, не мог не преклоняться перед волей человека, способного управлять целой империей, но все же слабого, хрупкого человека. Николай был его щитом, его оправданием, его светом во тьме вечного проклятия.

Однако, это обожание было отравлено тенью страха. Бенкендорф знал, что его тайна – оружие, способное уничтожить его в мгновение ока. Император, воплощение справедливости, не потерпел бы существо, подобное ему, в своем окружении. Поэтому он служил с рвением фанатика, стараясь предугадать каждое желание, каждое движение Николая. Он был его верным псом, готовым разорвать любого, кто угрожал его хозяину.

Но иногда, в моменты слабости, когда жажда затмевала разум, Бенкендорфу казалось, что император смотрит на него с подозрением. В этих холодных, пронизывающих взглядах, он видел отражение своей собственной тьмы. И тогда, страх охватывал его ледяными объятиями, заставляя совершать необдуманные поступки, чтобы доказать свою преданность.

Ночи, проведенные в раздумьях о своей двойственной природе, были для него мучительнее любой пытки. Он задавал себе вопросы, на которые не было ответов: зачем ему была дарована эта вечная жизнь, что он должен сделать, чтобы заслужить прощение, или же он навеки обречен скитаться в тени, скрывая свою сущность и служа тем, кто никогда не сможет понять его. Ответы ускользали, растворяясь в непроглядной тьме, оставляя его один на один со своим проклятием.

– Александр Христофорович, – бархатный голос проник в сознание, изгоняя назойливые мысли. Николай давно, с неприкрытым интересом, наблюдал за напряжённым лицом своего подчинённого: сведенные у переносицы брови, застывшие плечи и пустой взгляд, устремленный лист доклада в руках, выдавали Бенкендорфа с головой.

Он вздрогнул, неловко моргнул, словно просыпаясь, и переступил с ноги на ногу, как провинившийся мальчишка.

– Да, Ваше Величество? – хрипло отозвался шеф жандармов, тут же поморщившись от резкости собственного голоса.

– Доклад. Что наш поэт? – мягко напомнил государь, не сводя внимательного взгляда с Бенкендорфа. Что-то с ним было не так.

Нет, в общем-то с Александром всё было в порядке: он продолжал стройно и беспрекословно выполнять приказы, свою работу знал и делал её безукоризненно четко и безошибочно. Но вот его пристрастие к излишним размышлениям, ранее за ним не замеченное, а еще… вино. Николай давно приметил в кабинете подчиненного темный кувшин из закаленного стекла, наполненный густой алой жидкостью. Не иначе как вино. Но разве мог образцовый труженик империи так своевольно злоупотреблять алкоголем, да еще и во время работы, в собственном кабинете?

Бенкендорф с трудом вернул себе самообладание, сглотнув ком в горле. Проклятое пойло, которое вином-то назвать было кощунством – разбавленная крымским суррогатом кровь, дурманило рассудок, притупляя голод и разжигая паранойю. Он ощущал прожигающий взгляд императора, изучающий, пытающийся проникнуть в самую суть его тщательно оберегаемой тайны.

– Поэт… – Бенкендорф откашлялся, стараясь придать голосу уверенность. – Пушкин, Ваше Величество, продолжает творить. Его стихи… будоражат молодые умы, подстрекают к вольнодумству. Но он под присмотром, Ваше Величество. Ситуация под контролем.

Николай вскинул бровь, не сводя пристального взгляда с лица шефа жандармов. В его голосе чувствовалась фальшь, какая-то натянутая неестественность. И вино ли тому виной? Император едва заметно кивнул, принимая доклад.

– Не так давно я столкнулся в коридоре с нашим Александром Сергеевичем, он что-то невнятно бормотал о чудовище... с клыками, удаляясь как раз от вашего кабинета... – Николай начал издалека, словно невзначай, но внимательно следил за каждым изменением в лице Бенкендорфа.

Действительно, не более недели назад, Николай, погруженный в тяжкие думы о бремене власти, неспешно прохаживался по бесконечным анфиладам Зимнего дворца. Высокие, белоснежные колонны искрились под лучами солнца, превращаясь в подобие мягкого, теплого золота, струящегося по мрамору, словно ласкающего его своим прикосновением. Размеренные шаги Государя были единственным звуком, нарушавшим величественную тишину, пока ее не разорвал топот приближающихся ног, более уместный на плацу, нежели в императорской резиденции. Едва выйдя из сумрачного коридора в просторную залу, Николай вздрогнул, едва не столкнувшись с влетевшим в него, запыхавшимся Александром Сергеевичем.

Поэт был мертвенно бледен, в глазах обычно язвительного и дерзкого юноши застыл первобытный ужас. Его била крупная дрожь, а взгляд то и дело нервно дергался в сторону коридора, ведущего к кабинету Бенкендорфа.

– Будьте добры объяснить причину столь неистового бега, – раздраженно произнес Николай, отстраняя от себя дрожащую фигуру.

– Там… Николай Павлович… Там Александр Христофорович… с клыками… чудовище! – голос поэта дрожал, срываясь на всхлипы и истеричный шепот.

Государь лишь устало закатил глаза.

– Я, конечно, понимаю натянутый характер ваших отношений, Александр Сергеевич, но опускаться до столь грубых оскорблений одного из столпов государства… Подобная дерзость заслуживает весьма сурового наказания.

– Да сходите сами! Бес во плоти, говорю вам!

Николай нахмурился. Слова Пушкина звучали как бред безумца, но неподдельный ужас, запечатленный на лице поэта, не позволял просто отмахнуться от его слов. Любопытство, приправленное изрядной долей раздражения, взяло верх.

– Хорошо, я лично удостоверюсь в наличии "беса" в кабинете Александра Христофоровича. Но если это окажется лишь плодом твоей разыгравшейся фантазии, пеняй на себя, Александр Сергеевич.

Император решительным шагом направился в сторону кабинета Бенкендорфа. Дойдя до массивной двери, он прислушался. За ней доносились лишь неясные обрывки фраз, тихое бормотание. Николай глубоко вздохнул и распахнул дверь.

В кабинете, за огромным письменным столом, как обычно, восседал Александр Христофорович. Он что-то увлеченно писал, склонившись над бумагами. Рядом стоял графин с водой и стакан. Бенкендорф поднял голову, увидев вошедшего императора, и быстро поднялся с места, приветствуя его легким поклоном.

– Ваше Величество.

Николай окинул взглядом кабинет. Все было как обычно: строгий порядок, безупречная чистота, и ни малейшего намека на "клыки" или "чудовище".

– Просто заглянул справиться о делах Третьего отделения, но вижу, что все в полном порядке, Александр Христофорович, как и всегда.

– Служу государю и государству, Ваше Величество.

Воспоминания, словно вихрь, пронеслись у Бенкендорфа перед глазами. Он ощутил, как кровь отлила от лица, оставив его землистым. На мгновение сердце замерло, а затем заколотилось в ушах оглушительным, назойливым звоном. Неужели? Неужели Пушкин о чем-то проговорился? Или, что еще страшнее, что-то увидел? Тот гнев, который он едва сдерживал за дверями кабинета, мог выдать тщательно скрываемую тайну, разрушив карточный домик, который он строил годами.

– Чудовище? – переспросил он, стараясь придать голосу оттенок легкой небрежности. – Ах, да, возможно, Александр Сергеевич пребывал в состоянии творческого опьянения. Вы же знаете этих поэтов… Витают в каких-то заоблачных высях, видят то, чего не существует в реальности.

Взгляд государя сделался еще более пронзительным, словно рентгеновский луч, просвечивающий насквозь.

– Творческое опьянение, говорите? – промурлыкал он, играя словами, словно кошка с мышкой. – Весьма вероятно. Но мне всегда казалось, Александр Христофорович, что вы – человек до мозга костей практичный, начисто лишенный склонности к излишней фантазии.

– Ваше Величество… – прошептал Бенкендорф с едва сдерживаемым раздражением. – Я всегда служил вам верой и правдой. Моя преданность безгранична. И если мои слова или поступки вдруг показались вам хоть сколько-нибудь подозрительными, умоляю, поверьте, это лишь плод неустанного усердия и заботы о процветании империи. Я готов жизнью доказать свою невиновность.

– Александр Христофорович, – наконец произнес Николай, – я ценю вашу преданность и службу. Но ложь… ложь я не прощаю. Помните об этом. И проследите за своим здоровьем. Утомленный человек склонен к ошибкам. А ошибки в нашем деле непозволительны.

Бенкендорф склонил голову, ощущая ледяной укол страха. Какое здоровье может быть у того, кто обречен на вечное проклятие? Поклонившись, он попятился к выходу, тщетно пытаясь скрыть волнение. За дверью он прислонился спиной к стене, закрыв глаза. Игра в кошки-мышки с императором становилась невыносимо опасной. Нужно быть предельно осторожным. Иначе его тайна станет его погибелью.

И он был осторожен. На охотах растворялся в сумрачной чаще, исправно пополнял кувшин, словно отгоняя тень голодной агрессии. Улыбка редко трогала его лицо, дабы не выдать его странной особенности.

Однажды, в душной атмосфере великосветского приема, утопавшего в напыщенной вежливости, музыке и шампанском, в кругу офицеров, он позволил себе сорваться в короткий, звонкий смех. Но тут же затих, лихорадочно выискивая в толпе Николая. Ледяной страх, словно змея, прополз по спине, когда он столкнулся с пристальным взглядом императора. Еще один инцидент, и вновь в присутствии Николая: маленький, удобный ножичек для заточки перьев предательски полоснул по пальцам Александра. Мужчина невольно шикнул, привлекая внимание императора.

– Все в порядке? – вопреки всякому этикету, Александр тотчас же сунул пораненные пальцы в рот, болезненно морщась.

– Да… мелочи, Ваше Величество, – пробормотал он. На пальцах уже не осталось и следа пореза.

Романов не пренебрегал деталями, ибо слишком много тревожных отклонений от нормы омрачали образ его преданного жандарма. Он наблюдал, впитывая каждую мелочь: ощутимый мрак, словно густая тень, поселившийся в кабинете; вспышки звериной ярости, прорывающиеся сквозь обычно спокойную гладь его глаз; и, конечно, ночные прогулки Александра, о которых уже доложили императору.

А взгляды Александра, когда государь, осторожно поворачивая голову, дабы размять затекшую шею, невольно ее обнажал? Бенкендорф, словно тень, надеялся остаться незамеченным, однако его взгляд – хищный, тяжелый – впивался в пульсирующую на шее императора вену. Жандарм тяжело сглотнул, взгляд его лихорадочно метнулся в сторону, и он заметно напрягся, словно загнанный зверь.

Бенкендорф, при всей своей верности императору, боролся с обуревавшими его темными мыслями. Он презирал себя за эту минутную слабость, за этот мимолетный, но такой яркий всплеск низменных желаний. Он поклялся себе, что никогда не позволит им взять верх, что останется непоколебимой опорой для государя, его верным стражем, а не смертельной угрозой.

Спустя месяц, совершенно внезапно игра в переглядки и натянутые слежки оборвалась.

– Я все знаю.

Бенкендорф замер, словно пораженный молнией, и медленно поднял голову, встречаясь взглядом с Николаем. Изумление отразилось в его глазах: в голубых очах императора не было ни страха, ни отвращения, ни злобы, – ничего из того, чего так боялся Бенкендорф.

– Позвольте уточнить, о чем вы? – гулко сглотнув, проговорил жандарм, не отводя взгляда.

Император усмехнулся краешком губ, словно играя с ним в опасную игру.

– О вашей маленькой слабости к ночным прогулкам, Александр Христофорович. О вашей… диете, скажем так. О вашей, мягко говоря, особенности, отличающей вас от простых смертных. – Николай сделал паузу, обходя стол и приближаясь к Бенкендорфу. – Не стоит притворяться, что не понимаете, о чем я. Ваша бледность, ваша обостренная чувствительность к свету, ваша… потребность в особом кувшине - все это говорит само за себя.

Бенкендорф ощутил, как земля уходит из-под ног. Слова императора были подобны удару хлыста, сдирающего кожу с его души. Он ожидал обвинений, проклятий, приказа о казни, но вместо этого - холодное, анализирующее спокойствие. Николай медленно провёл пальцем по краю стола, его ноготь слегка поскребал по дереву, словно намеренно растравляя нервы Александра.

– Ты думаешь, я слеп? – голос императора был тих, но звучал с такой стальной уверенностью, что мороз продрал спину Бенкендорфа. – Я вижу, как ты жадно ловишь каждый изгиб моей шеи… как тьма голода застилает твои зрачки, когда кровь случайно выступает на моей коже.

Александр стиснул челюсть, но клыки уже рвались наружу, острые осколки первобытной жажды. Он видел, как бьется жилка на виске Николая, как алая река пульсирует под тончайшим полотном кожи – горячая, живая, невыносимо пьянящая.

– Вы играете с огнём, – прошипел он, но в ответ лишь услышал низкий, утробный смех императора, полный опасного вызова.

– Тогда просвети меня. – Николай подался вперед стремительно, как хищник, и жар его дыхания опалил ухо Александра. – Или дрожишь от мысли, что не сможешь остановиться?

Рука Бенкендорфа впилась в подлокотник кресла, и древесина затрещала под нечеловеческой силой его хватки. Тело предательски тянулось к этому живому теплу, к терпкому аромату власти и греха, к самой сердцевине запретного…

– Всего один глоток, – прошептал Николай, запрокинув голову и обнажив трепетную линию шеи, словно предлагая себя на заклание. – Я должен узнать, каково это.

Александр замер, скованный первобытным ужасом и неистовым желанием. Последняя нить контроля трепетала, как паутина, готовая оборваться от малейшего дуновения.

– Ты не понимаешь, что творишь…

Но Николай уже грубо притянул его за ворот, и их лбы соприкоснулись в безумной близости.

– Покажи мне бездну, Александр. Открой мне свою тьму.

И в следующее мгновение кресло с оглушительным грохотом рухнуло на дубовый пол, а тело императора было прижато к ледяной стене кабинета. Бенкендорф невесомо водил кончиком носа по бархатистой коже шеи, мучительно оттягивая неизбежное, словно дразнясь, царапал нежную плоть кончиками ненасытных клыков, но так и не решался на смертельный укус.

– Ну же… – тело Николая забилось в нетерпеливой конвульсии, требуя, умоляя, приказывая.

Безумие. Абсолютное, кристальное безумие. Бенкендорф знал: стоит поддаться сейчас – пути назад не будет. Но разум тонул в клокочущем прибое голода, что с оглушительным ревом обрушивался на сознание. В этой лихорадочной близости, в этом исступлённом танце власти и подчинения, он терял человеческий облик, превращаясь в зверя, влекомого лишь первобытным инстинктом.

Словно сквозь толщу воды, он видел, как дрожат губы Николая, как зрачки расширяются до пугающей черноты, как тонкий ручеёк пота прокладывает себе путь по виску. Он чувствовал, как император подаётся навстречу, как его тело источает неуловимый аромат, распаляющий голод до нестерпимой, мучительной боли.

В следующее мгновение кабинет взорвался диким, утробным рыком, вырвавшимся из самой преисподни груди Бенкендорфа. За долю секунды отстранившись, он заглянул в бездонные провалы глаз Николая, полные одновременно страха и болезненного, почти нездорового любопытства. В них, как в зеркале, отражалось его собственное безумие, его сокровенная, тщательно скрываемая тьма. И в этом отражении он увидел не только зверя, но и того, кто, замирая от ужаса и предвкушения, готов был ему отдаться.

В одно стремительное, неудержимое движение Бенкендорф припал к обнажённой шее императора. Он почувствовал, как бешено пульсирует кровь под атласной кожей, как обжигающее тепло разливается по венам, пробуждая первобытную, неутолимую жажду. Клыки коснулись нежной плоти, и время застыло, скованное ужасом и вожделением. Мир сузился до узкого, зловещего коридора между жизнью и смертью, хищником и жертвой, властью и подчинением.

Лёгкое, предостерегающее прикосновение. И невесомый поцелуй, полный невысказанных обещаний и потаённых страхов. А затем – боль. Резкая, обжигающая, нестерпимая, но оттого ещё более желанная. Император вздрогнул и вцепился побелевшими пальцами в плечи Бенкендорфа, его тело пронзила судорога наслаждения и ужаса. Кровь хлынула горячим, влажным потоком, заполняя рот Бенкендорфа, опьяняя, лишая воли. Он пил, не в силах остановиться, впитывая в себя не только кровь, но и саму квинтэссенцию императора – его власть, его силу, его тайны, его душу. И в этот момент до него дошло: Николай – не жертва. Он – равноправный участник этого безумного, дьявольского танца. Он сам жаждал этой тьмы, этой бездны, этой погибели.

Зловещий зал закружился в вихре ошеломляющих ощущений. Бенкендорф оторвался от шеи Николая, его лицо, измазанное багряной кровью, исказилось нечеловеческой гримасой, в которой смешались экстаз и ужас. В глазах плясали призрачные тени, отражая первобытный инстинкт, пробудившийся в самой глубине его души. Он отшатнулся, словно очнувшись от кошмарного сна, но звериная, всепоглощающая тяга была слишком сильна, чтобы ей сопротивляться.

Николай стоял, пошатываясь, только стена за спиной не позволяла ему безвольно рухнуть на пол. Дрожащей рукой он коснулся кровоточащей раны на шее. На пальцах остались алые следы, зловеще поблескивающие в полумраке кабинета. Он смотрел на Бенкендорфа, не осуждая, но с болезненным, мучительным любопытством во взгляде. Бенкендорф снова приблизился, медленно, хищно, словно зверь, крадущийся к своей добыче. Он опустился на колени перед Николаем, касаясь горячими губами его руки, испачканной кровью. В этом безумном поцелуе сплелись раскаяние и обожание, невыразимый страх и робкая надежда.

– Ваше Величество… – слова замерли у него на губах, словно осенний лист, сорвавшийся с ветки. Лишь преданность, собачья и безмолвная, читалась во всей его позе у ног властителя.

Николай бросил взгляд на склонившуюся перед ним фигуру. Бенкендорф, казавшийся несокрушимым оплотом силы и порядка, теперь предстал сломленным изваянием, обнажившим свою уязвимость. В глазах, обычно холодных и расчетливых, плескалось мутное отчаяние, приправленное обожанием, – зрелище, задевшее в душе императора тонкую струну сочувствия. Сквозь маску верноподданного Николай увидел не только свирепого цепного пса, но и измученного человека, заточённого в клетке собственной природы.

– Поднимитесь, Александр, – голос Николая был хриплым от внутреннего напряжения, но в нем все еще звучала непреклонная властность. Бенкендорф повиновался, медленно выпрямляясь, не смея отвести взгляда от лица императора. Тяжелая тишина опустилась на кабинет, лишь ленивое потрескивание дров в камине нарушало ее гнетущее спокойствие.

Николай сделал несколько медленных, шатких шагов, остановившись перед старинным зеркалом. В призрачном свете его отражение казалось бледным и нереальным, словно явилось из другого мира. Он коснулся пальцами раны на шее, острая пульсация боли мгновенно напомнила о недавнем безумии. В голове вихрем пронеслась зловещая мысль – повторить этот опыт, окунуться в забытье. Но тут же отогнал ее прочь, содрогнувшись от собственной дерзости.

– Что же будет дальше? – прошептал Бенкендорф, словно боясь разрушить хрупкое безмолвие. Николай осторожно обернулся, и в его взгляде застыла стальная решимость.

– Дальше… – он выдержал паузу, словно взвешивая каждое слово, – Дальше мы будем хранить эту тайну, Александр. И попытаемся удержать вашу тьму в узде. Вместе.