Глава 2. Лед и пламя.

Бал подходил к концу, оставляя после себя горьковатый привкус догоревших восковых свечей, дорогого табака и изматывающей усталости. Золоченая лепнина залов, еще час назад сиявшая триумфом, теперь казалась Николаю клеткой.

Николай Павлович продолжал улыбаться, но мышцы лица уже сводило судорогой от притворства. Его игра, казавшаяся утром такой блестящей и легкой, к финалу вечера начала давить на плечи тяжестью гранитных плит. Маска милого императора»трещала по швам.

Он больше не искал графа взглядом среди колышущихся перьев и эполет. Он чувствовал его отсутствие кожей. Пустота у той самой мраморной колонны, где обычно неподвижной тенью стоял Александр, болела, как открытая, кровоточащая рана.

Александр Христофорович ушел. Ушел, не дождавшись финальных аккордов, не склонившись в прощальном поклоне, не попросив дозволения,что само по себе было неслыханно, почти преступно, но Николай знал.

Это не дезертирство и не слабость. 

Это была объявленная война.

— Ваше Величество, вы бледны. Слишком бледны, — прошептала императрица Александра Федоровна, едва коснувшись его локтя кончиками пальцев в шелковой перчатке. В ее глазах читалась тревога за мужа. 

— Лишь духота, Александра Федоровна, — отозвался он, и его голос, обычно твердый и звонкий, как сталь предательски дрогнул. 

— Я удалюсь к себе. Нужно закончить работу с важными бумагами.

Он уходил почти бегом, нарушая чинный, вековой ритм придворного церемониала. Лакеи едва успевали распахивать перед ним тяжелые дубовые двери, гвардейцы вытягивались в струну, превращаясь в живые изваяния, но Николай видел лишь бесконечные, тонущие в полумраке анфилады залов. Они отделяли его от спальни, ставшей сегодня единственным убежищем. Оказавшись в своих покоях, в этой святая святых, он не позволил подошедшему камердинеру даже коснуться серебряных пуговиц мундира.

— Вон. Все вон! — бросил он, не оборачиваясь, сорвавшимся голосом.

Дверь закрылась с глухим стуком. Тишина кабинета, обычно дарившая покой и время для раздумий, сейчас казалась звенящей, густой и враждебной. Николай подошел к секретеру из черного дерева, мертвой хваткой схватился за край столешницы так, что побелели костяшки. В горле стоял комок, мешающий дышать. Его колотило крупной, нервной дрожью.

— Как он посмел… — прошептал Николай в пустоту, глядя на пляшущее пламя камина. — Как он посмел просто уйти? Я император! Я волен миловать и казнить, я волен улыбаться тому, кому пожелаю!

Он резко развернулся, и его взгляд упал на высокую, неподвижную фигуру, стоящую в густой тени тяжелых бархатных портьер цвета запекшейся крови. 

Бенкендорф не сидел. 

Он стоял, и в полумраке его лицо, выхваченное редкими отблесками огня, казалось маской, отлитой из темной бронзы. Взгляд его был не просто холодным, он был прожигающим, лишающим воли.

Николай вздрогнул всем телом. 

Сердце совершило болезненный, панический кувырок. Он почувствовал, как к глазам подступают жгучие, соленые и позорные слезы. Это были слезы бессилия перед человеком, который знал его слишком хорошо.

— Ты… — Николай сорвался на крик, который тут же перешел в надрывный хрип. — Ты здесь?! Без приглашения? В моих личных покоях? Александр, я прикажу отправить тебя в крепость за такую дерзость! К кандалам прикую!

Он сделал шаг навстречу графу, его лицо, обычно такое правильное и строгое, исказилось от яростного гнева, безнадежно смешанного с детской обидой.

— Ты весь вечер смотрел сквозь меня! — Николай с размаху ударил кулаком по резной спинке кресла. — Ты смел быть холодным со мной! Я хотел, чтобы ты понял… чтобы ты оценил, каково это — терять меня!

Слеза все-таки скатилась по щеке, оставляя влажный след на бледной коже. Николай быстро, почти судорожно смахнул ее, злясь на свою слабость еще больше.

— Почему ты молчишь? Скажи хоть слово! Оправдывайся перед своим государем!

Бенкендорф медленно, пугающе плавно вышел из тени. Тусклый свет одинокой свечи на столе выхватил его лицо: на нем не было ни тени раскаяния или страха. Напротив, в глубоких углах губ затаилось нечто темное и хищное. 

Он сократил расстояние между ними одним длинным, уверенным шагом. Николай невольно отступил, пока не уперся спиной в холодную, поверхность стены.

— Вы закончили, Ники? — голос Александра был тихим, ровным и пугающе низким. В нем не было привычной нежности, которую он позволял себе за закрытыми дверями. Только стальная, свинцовая строгость.

— Как ты меня назвал?.. — выдохнул император, чувствуя, как остатки самообладания утекают сквозь пальцы.

— Весь вечер вы играли роль, которая вам совершенно не идет. Выглядело жалко, — Бенкендорф подошел вплотную, так близко, что Николай почувствовал терпкий запах его табака, морозной ночи и того самого напряжения, что вибрировало между ними, как натянутая струна.

Граф поднял руку и медленно, с какой-то пугающей, почти садистской нежностью провел грубым большим пальцем по нижней губе Николая, силой стирая остатки дрожи.

— Вы так старались быть милым со всеми. Вы так жаждали чужого внимания, что превратились в глупого, капризного мальчишку. Вам понравилось, как на вас смотрели эти ничтожества?!

— Я… я просто хотел… 

Николай попытался оттолкнуть его тяжелую руку, но Александр перехватил его запястье в полете. Хватка была железной, неоспоримой. Рука императора теперь была намертво прижата к стене.

— Вы хотели моей ревности… — дыхание Бенкендорфа обжигало кожу, заставляя волоски на затылке встать дыбом. — Поздравляю, Ваше Величество. Вы ее получили сполна. Но вы забыли одну вещь…

Я не умею ревновать тихо. Я не умею страдать в стороне, пока другие лакомятся моим вниманием. И если мое имущество, а в этой комнате вы именно оно, Ники, начинает принадлежать кому-то еще хотя бы мимолетным взглядом, я возвращаю его себе. Силой.

Николай всхлипнул и это был сломленный звук, в котором ярость окончательно проиграла капитуляции.

— Ты груб… ты совсем забываешься…

— О нет, я помню всё. Каждую секунду.

В глазах Бенкендорфа вспыхнул опасный, нечеловеческий огонь. Ладонь, сжимающая запястье Николая, скользнула выше, сплетаясь с его пальцами, и с силой зафиксировала руку императора над его головой. 

Граф был чуть ниже Николая, но сейчас это не имело значения в его позе, в том, как он всем телом, затянутым в плотное сукно мундира, навалился на императора, чувствовалась такая мощь, что рост казался формальностью. 

Вторая рука графа властно легла на талию, прижимая Николая к себе так плотно, что через слои дорогой ткани он чувствовал, как тяжело, но ритмично бьется сердце Александра.

— Я помню каждое ваше слово за сегодняшний вечер, Ваше Величество, — прошептал он, поднимаясь к самому уху Николая. Губы графа почти касались мочки, вызывая дрожь. — Помню, как вы смеялись с этим никчемным австрийцем. Помню, как шептались. Помню каждую улыбку, которую вы раздаривали, как дешевые монеты.

Николай дернулся, попытался высвободить руку, но Бенкендорф лишь тихо, почти ласково усмехнулся, и эта усмешка заставила императора замереть от ужаса и возбуждения одновременно.

— Саша… пусти… — прошептал Николай. В голосе больше не было приказа, лишь голая, обнаженная мольба.

— Нет. — Граф отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. Синие глаза императора — обычно холодные и властные — сейчас блестели от влаги. Бенкендорф завороженно смотрел на эту солёную дорожку на щеке.

— Вы так трогательно плачете, Ники, — сказал он почти любовно. 

— Неужели вы думали, что я брошусь к вашим ногам умолять о прощении за то, что смел отвести взгляд от вашего спектакля?

— Ты не смел игнорировать меня… — всхлипнул император, до крови закусывая губу. — Ты не должен был…

— А Вы не должны были затевать эти игры, зная, кто я такой. 

Бенкендорф отпустил его руку, но тут же обе его ладони легли на лицо Николая грубо, собственнически сжимая скулы, заставляя смотреть прямо в бездну своих глаз. 

— Вы думали, я испугаюсь вашего холода? Нет. Я пришел забрать то, что принадлежит мне по праву.

Пальцы графа скользнули по влажным щекам, стирая слезы, но в этом жесте было больше клейма, чем утешения. Он большим пальцем нажал на губу Николая, приоткрывая ее.

— Посмотрите на себя, — голос Бенкендорфа упал до опасного, интимного шепота. — Император Всероссийский. Половина Европы трепещет перед Вами. А Вы дрожите под моей рукой, как перепуганный мальчишка. Признайтесь, Ники, вам ведь это нравится? Нравится, когда я беру над вами власть?

Николай не ответил. Он лишь часто, рвано дышал, глядя на графа взглядом, в котором стыд перемешался с жадным, неистовым желанием.

— Я задал вопрос. 

Бенкендорф чуть сильнее сжал челюсть государя.

— Да… — выдохнул Николай, и это признание стало его окончательным падением.

— Что да?— граф не ослаблял хватку. — Да, нравится? Или вы мальчишка?

— Я твой, — сорвалось с губ императора прежде, чем он успел включить гордость. 

—Делай, что хочешь… только не уходи опять. Только не бросай меня в этом холоде.

Бенкендорф замер на мгновение. Вот оно. Полное признание. Николай Павлович вцепился в его мундир дрожащими пальцами, и в этом жесте был страх потерять единственного человека, который любил его .

— Дурак ты, — вдруг сказал Бенкендорф, и в голосе его впервые за вечер проступило тяжелое, сокрушительное тепло. — Мог бы просто сказать, что скучал. Зачем весь этот фарс?

— А ты бы пришел? — спросил Николай хрипло. — Ты ведь стал другим. Холодным, как мрамор в этом дворце.

— Потому что Вы, Ваше Величество, — ответил граф, наконец смягчая хватку и проводя ладонями по плечам Николая, словно снимая с него невидимые оковы чина, — иногда забываете, что я не просто подданный. Я за Вас горло перегрызу любому. Но когда Вы отворачиваетесь… я предпочитаю уйти в тень, чем вымаливать крохи внимания у императора.

— Я не… — начал Николай, но Александр не дал ему договорить.

— Молчите.

Он поцеловал его. Это было присвоение глубокое, жадное, со вкусом всей той злости и ревности, что копились в нем весь вечер. Рука графа зарылась в идеальную прическу императора, сжимая волосы у корней, заставляя Николая запрокинуть голову.

Николай тихо застонал в его губы, окончательно обмякая.

— Сегодня, — прошептал граф, отрываясь от его губ на миллиметр и спускаясь к шее, оставляя там багровые следы укусов, сегодня Вы не будете отдавать приказы. Вообще.

— А кто будет? — с вызовом, в котором слышалось предвкушение, спросил Николай

Бенкендорф усмехнулся в его шею. 

— Я,а Вы будете стонать и помнить, кому принадлежите каждой клеткой своего тела.

Николай закусил губу, борясь со слезами на этот раз счастливыми.

 — Ты обещал, что я не смогу стоять на ногах, — напомнил он, бросая последний вызов.

Бенкендорф подхватил его на руки легко, уверенно, несмотря на разницу в росте, и понес к спальне, распахивая тяжелую дверь плечом.

— А Вы не верили? — спросил он, укладывая императора на шелк покрывал и нависая сверху, заслоняя собой весь мир. 

— Зря.

Когда Николай потянулся к нему, обхватывая за шею, Бенкендорф на секунду замер, глядя в эти сияющие глаза, и подумал: Только мое. Никому не отдам.

— Сейчас Вы пожалеете, что затеяли эту игру, Ники. Ляг спокойно.

Николай подчинился беспрекословно. Тело, еще недавно натянутое как струна, теперь впитывало тяжесть Александра. Он чувствовал этот вес и находил в нем странное, почти религиозное успокоение.

— Ты одет, как капуста, — выдохнул император, пытаясь расстегнуть латунные пуговицы на мундире графа, но пальцы дрожали и скользили.

— Я сам. 

Бенкендорф отстранился. Пуговицы поддались с глухим щелчком и белая рубашка обрисовала широкие, мощные плечи. Николай смотрел завороженно, его взгляд буквально пожирал фигуру графа.

— Смотри,развратник, — велел Бенкендорф, расстегивая манжеты. 

— Смотри на того, кто берет тебя, когда ты сам падаешь к его ногам.

— Я не падаю! — слабо возразил Николай.

Граф резко схватил его за подбородок, заставляя приоткрыть рот.

— А это что? — он провел пальцем по влажной губе. 

— Ты дрожишь. Ты плакал. Ты весь вечер смотрел на меня, как побитый пес. И ты смеешь говорить, что не хочешь, чтобы тебя погладили и назвали хорошим мальчиком? Не хочешь,чтобы тебя поставили на колени и всунули в рот?

Николай дернулся, но граф не позволил. Он накрыл его рот глубоким, почти грубым поцелуем, заставляя забыть обо всем. Через мгновение Бенкендорф избавил тело императора от последних преград одежды. Брюк с бельем. 

—Саша! — вскрикнул Николай от внезапной прохлады и наготы, пытаясь прикрыться, но граф тут же прижал его запястья к изголовью.

— Тихо, — приказал он. 

— Ты ведь этого хотел? Моего внимания? Получай.

Следующие минуты превратились для Николая в чувственный туман. Губы Бенкендорфа были везде: на шее, на ключицах, оставляя метки, которые завтра придется прятать за высокими воротниками. Ладони графа горячие, властные изучали каждый изгиб его тела.

— Раздвинь ноги. 

 Приказал граф. Николай подчинился мгновенно.

— Видишь? — Бенкендорф поднял голову, и его глаза блеснули торжеством. 

— А говорил не падаешь. Хороший мальчик.

У Николая не осталось слов. Только сдавленные стоны, когда ладонь Александра скользила по внутренней стороне бедра,задевая уже чувствительный член. 

— Пожалуйста… — прошептал он, теряя остатки гордости.

— Что пожалуйста? Говори. Я хочу слышать твой голос.

— Начинай… умоляю…

Бенкендорф усмехнулся довольно. 

— Хороший мальчик.

Николай повторял его имя, как молитву. 

В этом было всё: и его любовь, и его позор, и его величайшее счастье. Граф поднял голову, глядя на него снизу вверх, и Николай увидел то, чего ждал весь вечер. Абсолютное владение.

— Встань на колени, — вдруг велел он.

— Что? — Николай не сразу осознал приказ.

— Ты слышал. На колени.

Император, не раздумывая, спустился с кровати на мягкий ковер перед своим шефом жандармов. Сдался окончательно.

— Умница. — Бенкендорф ласково провел рукой по его волосам. — А теперь докажи, что ты мой.

Николай дрожащими руками освободил его от остатков одежды.

— Теперь работай ртом, — выдохнул граф, направляя его голову. — И смотри на меня. Не смей отводить глаз. Я хочу видеть, как ты падаешь предо мной. 

Николай поднял влажный взгляд, полный преданности и жажды. Он открыл рот, принимая его. Бенкендорф замер, чувствуя, как горячий язык императора касается его кожи. Весь этот вечер стоил этого момента,момента, когда великий самодержец стоял перед ним, ожидая приказа как высшего блага.

— До чего ж ты хорош, когда не строишь из себя грозного царя, — прошептал он. 

— Шире.

Николай слушался. Бенкендорф двигался медленно, дразняще, смакуя каждый вздох и стон императора. Он чувствовал, как Николай борется с собой, как текут его слезы, как он вцепляется пальцами в его бедра.

— Ты даже не представляешь, как ты порочен сейчас, Ники, — прошептал Александр, ускоряя темп. 

— Нравится, когда тебя имеют, как последнюю девку?

Николай судорожно кивнул, насаживаясь глубже, вызывая у графа гортанный стон. Ревность Бенкендорфа выгорала, сменяясь чистым, первобытным пламенем, когда разрядка накрыла его, Николай проглотил всё до последней капли, продолжая смотреть на него снизу вверх безумным взглядом.

Бенкендорф опустился к нему на ковер, вытирая его лицо ладонями.

— Дурак, — прошептал он, целуя искусанные губы. — Глупый мой император. На кровать. Мы еще не закончили.

Николай поднялся, пошатываясь и Бенкендорф подхватил его, укладывая на шелк. Он навис сверху. 

Оказалось, Бенкендорф умеет быть жестоким. Он доводил Николая до исступления и резко останавливался, заставляя просить. Его руки блуждали по самым чувствительным местам. 

— Возьми меня… — выл Николай, впиваясь ногтями в его плечи. 

— Возьми уже!

— Попроси вежливо, кто вас учил так разговаривать? — усмехался граф.

— Прошу вас, граф… я ваш… делайте всё…умоляю!

Александр вошел в него одним мощным толчком, и Николай закричал, уже не заботясь о том, услышат ли его за дверью. 

В этом крике было освобождение от всей тяжести ревности и полное подчинение. 

Бенкендорф двигался ритмично и сильно и когда Николай, выгнувшись дугой, кончил, вскрикивая в губы Александра, граф позволил себе признание. Он продолжал толчки,несмотря на чувствительность Коли, и то как он кричит уже под ним весь красный. Он излился в него и остановился. С его губ сорвалось. 

— Я люблю тебя, — прошептал он, кончая следом. Слова сорвались прежде, чем он успел их обдумать. 

Николай замер.

— Что ты сказал?

— Ничего, — буркнул граф, краснея как мальчишка.

Но Николай не отпустил его. Он схватил его за подбородок, заставляя смотреть в лицо.

— Повтори. Это приказ.

Бенкендорф вздохнул, сдаваясь.

— Я люблю тебя. Вопреки всему миру и здравому смыслу. Я люблю тебя, черт возьми.

Николай молчал так долго, что Александр успел мысленно попрощаться с жизнью, а потом увидел, что император плачет. 

— Дурак, — прошептал Николай. — Я тоже. С того самого первого дня…

Слова стали не нужны. Бенкендорф натянул на них тяжелое бархатное одеяло, прижимая Николая к своей груди. Тот сразу же прильнул к нему и замурлыкал. 

— Спать. Завтра вы снова будете императором,сейчас ты только мой. Спи.

— Ты будешь здесь, когда я проснусь? — спросил Николай, уже засыпая.

— А куда я от тебя денусь? — Бенкендорф погладил его по спине. 

— Я ваш навек, даже 

если прогоните.

— Не прогоню… — выдохнул Николай и уснул, наконец-то чувствуя себя дома.

конец))))