Глава 2. Кошмары

В ледяной беспросветной толще его хватают за длинные отросшие волосы и тянут, вытаскивая, чтобы в следующий момент спихнуть обратно. Снова. И снова. Сознание ускользает и возвращается, поднимаясь изнутри, точь-в-точь также.

Вновь и вновь.

Горло сжато так, словно на нём затянута невидимая цепкая петля, и каждый вдох дается с усилием, царапая отекающие лёгкие — воздуха катастрофически не хватает. Холодная, влажная порода под щекой липнет к коже из-за чего-то старого и тягучего. Запах гниения и застоявшейся крови въедается в ноздри, оседая на языке металлической горечью.

Луанцзан.

Он знает это ещё до того, как осмеливается распахнуть тяжелые свинцовые веки и взглянуть. Это знание не требует подтверждений, ему не нужны для этого органы чувств — оно живёт в теле, в мышцах, в судорожно сжатых тонких пальцах, мнущих простыни. 

Простыни? Как? Нет. Это просто падаль. Наваждение.

Голод скручивает внутренности в знакомый узел, яростно пробуждая в нем то, что навсегда убьет человека. Не просто желание — это необходимость разорвать, вкусить. Очернить. Он слышит шорохи, чувствует, как что-то движется в темноте, как тени скользят по стенам, сгущаются, тянутся к нему черными щупальцами. Каждая из них знает его имя, произносит его беззвучно, с обещанием и угрозой одновременно.

Он пытается подняться, но тело не подчиняется. Руки предательски дрожат, зубы сводит так, что челюсти ноют, а во рту стоит привкус старой крови.

— …не надо… — срывается с его губ надломленно. — Я уже ел. Я… хватит…

Чьи-то пальцы касаются его плеча.

Он вздрагивает так резко, что боль вспыхивает ослепительным белым светом, выбивая из груди воздух. Рывок, и мир с треском ломается, переворачиваясь. Вместо камня под щекой — гладкие ткани; вместо вони — чистый, терпкий запах; вместо густой Тьмы — мягкий свет, льющийся сквозь бумажные окна.

Облачные Глубины.

И он опять задыхается.

Тело выгибается дугой, по нему проходит судорога, пальцы хватаются за простынь, словно она последний край, за который ещё можно взяться, прежде чем сорваться обратно пропасть. Сердце колотится бешено, надсадно треща где-то под горлом, и несколько долгих секунд он пытается выкарабкаться.

Он в Облачных Глубинах.

Это понимание приходит медленно и не приносит облегчения. Вместо него под рёбрами оседает вязкая густая ненависть. Она не вспыхивает, не рвётся наружу, а просто лежит тяжёлым комом, напоминая о себе каждым вдохом.

Лань Ванцзи спас его от тихой смерти в собственной пещере, что забить камнями до смерти за отступничество.

Мысль возникает почти сразу и задевает неожиданно сильно, словно кто-то надавливает пальцем на свежую кровоточащую рану. Раз. Два. Три. Тьма смеётся, иллюстрируя это слишком правдиво. Она напоминает ему о незаживших шрамах, вспарывая и ковыряясь в них своими острыми грязными когтями.

Вэй Усянь сводит брови к переносице, заставляя себя не искать взглядом белые одежды, не прислушиваться к шагам. 

Лишь бы не слышать. Не видеть.

Вместо этого дверь тихо отодвигается.

***

В цзинши заходит мужчина средних лет с опущенным взглядом и осторожными, выверенными движениями. Он входит с опаской, боясь потревожить, даже несмотря на то, что Вэй Усянь уже смотрит прямо на него, не мигая.

— Вы очнулись, — кашлянув, произносит он негромко.

— Какой вы наблюдательный, — хрипло отзывается Старейшина Илина.

Голос всё ещё не его — шероховатый, ободранный, но звучит чуть увереннее, чем в момент его первого пробуждения. Лекарь вздрагивает, но делает вид, что не услышал насмешки. Он подходит ближе и осторожно касается запястья, проверяя пульс.

Вэй Усянь дёргается резко, почти рефлекторно.

— Не трогай.

Рука замирает в воздухе.

— Мне необходимо осмотреть вас, — говорит лекарь после паузы.

— Тебе необходимо выжить, — спокойно отвечает Вэй Ин, снова поднимая на него взгляд. — А для этого лучше сначала спрашивать разрешение.

Между ними нависает напряжённая тишина, прежде чем лекарь медленно кивает.

— Я должен понять, что происходит с вашей Ци, — произносит он осторожно. — Совет требует отчёта.

Вот оно.

Вэй Усянь беззвучно усмехается, лениво кривя рот. 

— Совету плевать на то, что со мной творится.

Лекарь всё же решается. Его пальцы осторожно прощупывают меридианы, задерживаются дольше, чем положено, возвращаются назад, проверяя снова. Он хмурится, дыхание сбивается, и в какой-то момент он замирает, выдавая себя.

— Это… странно, — бормочет мужчина. — Ваши каналы словно обожжены изнутри. Но при этом…

Он замолкает. Тишина обрушивается на обоих плотной стеной, пока не раздаётся властное:

— Договаривай.

Воздух в комнате электризуется, становясь тяжёлым и плотным. На мгновение кажется, что наступает ночь, и в цзинши не остается ни единого луча света. Тьма вьется из цицяо Старейшины, нашёптывая. В его мыслях сумбурно вертится сейчас лишь одно: осмотри его целитель тогда, сразу после заточения, смог бы хоть кто-то разделать его всего, как дикого зверя, отделив кожу от Тьмы? Мог бы он тогда… после войны… стать снова человеком?

Лекарь сглатывает, и его кадык нервно дёргается вслед:

— Я не чувствую золотого ядра.

Вэй Усянь дико смеется. 

Ведь Цзян Чэн никогда не настаивал на осмотре, а он сам слишком не хотел того, чтобы хоть кто-то узнал о том, что первый ученик клана Цзян на самом деле калека, прячущийся за ширмой чужеродной Инь.

«Как глупо ты оправдываешь чужое равнодушие и страх!»

Тьма смеётся над ним еще безумнее.

— Не может быть, — поспешно добавляет лекарь, старательно пряча необъяснимый испуг. — Возможно, оно подавлено. Или временно разрушены потоки. При сильном отравлении Темной Ци подобное случается…

— Ты будешь говорить именно это, — перебивает его Вэй Усянь.

Он не повышает голос и не двигается, но тьма под кожей всё ещё шевелится, выходит наружу, предостерегающе облизывая напряженный воздух.

— Ты скажешь, что моё состояние — следствие отравления Темной Ци и длительного пребывания в зонах иньского загрязнения, — продолжает он спокойно. — Что анализ состояния моих заклинательских навыков… затруднен.

Лекарь бледнеет.

— Я… я обязан докладывать…

— Ты докладываешь Совету, — Вэй Усянь исподлобья смотрит прямо ему в глаза. — А это касается лишь меня.

Он слегка наклоняет голову и выглядит почти дружелюбно, если бы не клубящаяся вокруг чернь. Тишина тянется, натянутая, как струна.

— Если хоть слово о золотом ядре выйдет за эти стены, — добавляет Вэй Ин мягко, — я узнаю. И тогда тебе будет не до отчётов.

Лекарь отступает на шаг.

— Я… понял. Я буду ссылаться на отравление.

С этого дня они больше не говорят о причинах. Только о симптомах.

***

Проходит четыре дня.

Он почти приходит в себя.

Тело всё ещё слабое, но судороги сходят на нет, дыхание становится ровнее и спокойнее, а сознание больше не рвётся в Луанцзан при каждом вдохе. Он может сидеть, может стоять, не падая в обморок. Иногда даже позволяет себе колючую шутку, просто чтобы напомнить, что он всё ещё он.

Лань Ванцзи так и не приходит. И именно в этом Вэй Усянь находит подтверждение своей правоты.

Когда он пытается встать, слышится неожиданный звук — резкий, чуждый, режущий слух. Вэй Ин замирает, медленно опуская взгляд.

Кандалы.

Холодный металл обхватывает тонкие бледные запястья и щиколотки, печати символов выбиты на поверхности, приглушая любую попытку вызвать Ци — видимо, светлую, потому что Темная сейчас в нем бурлит, как течение горных рек. Эти оковы не для удержания тела.

Это печати подавления способностей золотого ядра — верх унижения для любого заклинателя. Изобретение подчинения. 

— Значит, вот как, — произносит Усянь вслух и тихо смеётся. Лекарь действительно сохранил его тайну.

Слышится какое-то копошение и шорох, а после без предупреждения шевелится дверь. На пороге появляются двое. Лань Цижэнь входит первым.

Его серьезное лицо неподвижно, острый взгляд скользит по худощавой фигуре пленника, замирая на цепях. За ним, понуро опустив голову, следует слуга клана также в белых одеяниях.

— Ты уже можешь стабильно находиться в сознании, — говорит Лань Цижэнь холодно. — Пора.

— Куда? — Вэй Усянь настороженно прищуривается.

Слуга делает шаг вперёд, и ткань в его руках раскрывается.

Красное ханьфу. Свадебное.

На мгновение мир теряет чёткость, словно кто-то смазал границы реальности, и вот-вот окажется что он всего-навсего спит. Просто вместо Луанцзан видит это проклятое место.

Но картинка не исчезает. 

— Тебя умоют и помогут одеться к церемонии, — продолжает Лань Цижэнь с плохо скрываемым презрением. — Вам пора провести обряд, чтобы установить связь для ритуала.

Вэй Усянь смотрит на красное.

Потом — на кандалы.

Потом — снова на ткань, алую, как кровь, как ревущее закатное небо, как всё, что у него однажды отняли и продолжают отнимать.

— …что? — выдыхает он.

Никто не отвечает.

И в этот момент до него наконец доходит: кошмары он видит не во снах, где его заново по кусочкам склеивают в кровавом озере.

Кошмар он видит прямо сейчас.