Глава 2. Изменения

Когда Билл закрылся в ванной, прикусывая свой язык и трясясь как собачка, он проваливает тест самопознания. Он вскрикнул и отпрыгнул назад, когда увидел в зеркале человека; инстинктивно, словно фехтовалищик, отражающий удар, он заставил человека напротив него взорваться, превратиться в камень или же стать облако приятно пахнущеё дымки. Но этого не случилось. В зеркале щёлкнули пальцем в тот же самый момент, что и Билл, затем его лицо смешно искажается и к его полнейшему ужасу, у него начали работать слёзные железы. И это плохо, потому что этим человеком был Билл, а слёзы были на четвёртом месте в списке наименее желанных вещей.

— Прошу прощения? — Форд был снаружи и проверял ручку, в его голосе звучала нотка осторожности. — Я, эм, понимаю, что у вас неотложные дела, но мне бы хотелось задать пару вопросов. — Билл не ответил. Прищурившись в зеркало, он отметил, что его лицо узкое и угловатое, в отличии от большинства человеческих лиц. Кожа была оливкого цвета и спутанные волосы, которые никак не могли определиться каким цветом они хотят быть, но в основном, были в коричневом оттенке; люди странные в том смысле, что почти все цвета, которые они могут иметь – это лишь вариации коричневого спектра, за исключением тех, у кого мутантные голубые глаза, делающие их похожими на лемуров. Говоря о глазах, один из них светло-карий и меняет оттенок, когда он наклоняет голову к тусклой лампочке под потолком; другой же мутный, испорченный какой-то аномалией роговицы, из-за чего он выглядит белым.

Форд ушёл, по крайней мере, так подумал он, ибо услышал отдаляющийся топот. Ему понадобился момент, чтобы заметить что одежда, в которой он был, была слишком огромной и вообще не модной даже для того времени.

— «Не мудрено, почему мне так холодно.» — думал он, пока его кровь бунтовала и приливала к щекам, окрашивая их в пыльно-красный цвет. — «Ну и что это, Акс? Люди носят одежду. Это их главная особенность.»

— Я хотел спросить, вы одеты?— Шифр ойкнул, а затем прижал ладони ко рту (фу, мерзость) настолько сильно, насколько мог. Больше никаких подобных звуков. Он обрёл лёгкие и голосовые связки час назад, и его уже порядком достало, как они звучат.

— Сейчас ничего не приемлемо, Фордси. - Огрызнулся он, отпуская ладони со рта настолько, чтобы говорить. - Такое чувство, будто меня переехал поезд в ад.

— Откуда вы знаете моё- Неважно. Вам нужна медицинская помощь?

— Я- да, ага. Наверно. Я не знаю. - разведя руками, Билл сел на стойку, радуясь тому, что снова не на ногах — Откуда люди знают, что должны чувствовать, а что не нормально?

— Извините. «Люди»? - Спросил он, и вся видимость гостеприимства вмиг исчезла. Вот оно, едва уловимое любопытство, которое Шифр заметил ещё много лет назад. Почувствовав сквозняк, Билл задрожал и поджал колени к подборободку.

— Ага. Люди. Как ты или я. — Голос был неубеждающий — Девяносто процентов боли и десять процентов вкусовых рецепторов.

— Я хотел бы зайти в ванную. Изначально, я думал что вы могли упасть в обморок или испытывать шок после переохлаждения, но вы выглядили совершенно здоровым, когда я… Ну, когда я нашёл вас.

— Не входи. — сказал яростно он. — Я в порядке. Прекрасно. — Странная, резкая пауза; Форд ничего не говорил момент, а затем откашлялся и продолжил говорить как ни в чём не бывало.

— Вам не нужна медицинская помощь?

— Не та, которую ты можешь мне оказать — пробубнил Шифр, а затем повысил голос — Нет, не нужна

— Хорошо. — В голосе была неуверенность, но он не давил. — Если хотите помыться, то там есть свежее полотенце. И после этого, если позволите, я хотел бы задать парочку вопросов.

— Ага. Конечно. Что угодно. — И снова он остался один. Пайнс ушёл, и через пару минут он услышал, как на кухне что-то булькает и шипит. Ужасный способ узнать, что его сюнные железы прекрасно работают.

Билл переключился на душ, на уродливую белую плитку цвета плесени и яичной скорлупы. Если он останется тут, если поймёт(?), он не будет слышать звуков готовящийся еды, или чувствовать овтратительное урчание в животе. Душ шумный; Он знает, что трубы в хижине старые старые, капризные пережитки времени, когда Джон. Ф. Кеннеди ещё не был помине в Америке, они станут неплохим прикрытием для потока ругательств, которые хочет — нуждается — выпустить на волю.

С большим трепетом и небольшой долей надежды, он залез в ванную, наклонился вперёд и повернул ручку.

Форд смотрел на Билла, у которого было наглое лицо, губы были слегка приоткрыты. Он сидел совершенно неподвижно в выданном ему халате и бросил взгляд на рубашку и рваные джинсы, которые теперь сушились в гостиной.

— Вы из семьи, в которой душ принимают в одежде? — Повторил он с недоверием.

— Это традиция. — сказал он, сосредоточенно глядя в потолок. — Мы особенные аминики.

— Я не уверен, что это настоящая религиозная секта.

— Обижаешь.

— Откуда вы знаете моё имя? — Спросил Пайнс, наклоняясь вперёд со своей кружкой кофе, пока его очки не начали запотевать. — Вы назвали меня «Фордси», «Шестопалом». Не хочу звучать грубо, если я забыл ваше имя, но мы не встречались раньше?

— Я… — Он замолк, неуверенный в том, как на это ответить. Он взглянул на Форда, который ждал ответа с сдержанным дыханием и огромными, тёмными глазами, снова ощущая тошноту.

— Послушайте, —Понизил голос Стэнфорд, будто бы их мог кто-то услышать. — Обещаю, я не буду причинять вам вреда или опасность до того момента, пока вы не представляете опасность для меня или жителей города. Если вы… Ну, гипотетически, если бы вы не были человеком, я бы отнёсся к вам с большим пониманием, чем большинство людей, которых вы встречали.

— И что тебя заставляет думать, что я что-то большее, чем просто ещё один примат-невротик? —говорит он с горечью.

Предложение не помогает его образу «я просто нормальный человек», но ничего не может с этим поделать. Он презирает это тело. Его ограничения, его полная неспособность быть чем-то иным, кроме мешка из плоти, костей и чувств. В душе он пробовал все, что приходило ему в голову; поднимал руки и пытался обратить гравитацию в комнате, желал, чтобы его ногти росли, пытался взлететь и ударился локтем о стену, когда поскользнулся под тяжестью мокрой одежды. Теперь его рука синела, что было совершенно излишне и того, с чем ему никогда не пришлось бы иметь дело, когда он был самим собой.

Люди едва ли могли считаться разумными существами, по правде говоря. Они были хорошими автоматами, забавными игрушками, социальными животными, рожденными для того, чтобы трахаться и умирать в отблесках этого самого траха. Затем они развили нервную систему, слишком «сложную» для одних лишь этих занятий, и начали задирать нос. Шифр был самым близким к исключению существом, которое он когда-либо встречал, и даже он-

— Ну, такие заявления, для начала. — Говорит Стэнфорд, делая пометки в знакомой книге с небольшой, едва уловимой улыбкой.

— Я просто очень самоосознанный. — Пожимает плечами он, делая вид что ему все равно. — Я прошёл через терапию и всё такое.

— Мистер Сайфер, если вы сможете назвать мне хотя бы одну реальную, документально подтвержденную терапевтическую методику, я съем свою ручку.

— Не знаю — Простонал он, закрыв лицо руками. — И обидно, что я не знаю, потому что мне очень хочется увидеть, как ты съешь ручку. — Форд издал резкий, удивленный смешок. На мгновение, на долю секунды, мышцы лица Билла непроизвольно дернулись, и уголок его рта приподнялся. Он заставил себя остановиться, снова почувствовав жар в неподходящих местах, и плотно сжал губы.

— Опираясь на анализ вашей крови и нашему краткому общению, я могу прийти к выводу, что вы очень эксцентричный человек, — сказал Форд, размахивая руками и наклоняясь вперед в кресле. — Разумеется, большинство людей не едят яичницу-болтунью, пытаясь откусить от тарелки, но городок не славится своим степенным и обычным населением.

— Эй, я знаю как есть. Я укусил тарелку по личным причинам. — Произнёс он. (это правда. Шифр мог поклясться, что Форд смотрел на него как-то странно).

— Разумеется, —говорит Форд, поднимая руку в знак согласия. — И если бы со мной не произошло одно крайне увлекательное событие в начале этого года, я бы, возможно, оставил вопрос о том, что ты такое, без внимания. У меня и так полно исследований о гуманоидных сущностях.

— О, продолжай, милый. — фыркает Билл. Звучит саркастически, но он говорит это искренне. Он снова чувствует, как бьется его сердце, отчетливо в его узкой груди. Форд кашляет, а затем трясет головой, чтобы прояснить мысли.

— Как бы то ни было, я обнаружил странную пещеру в недрах этого города, с явными признаками обитания ранних североамериканских людей. Я понятия не имею, когда она была покинута, но там присутствовали каскадные наконечники, и кусок чего-то, что вполне могло быть мастодонтом-

— Хорошо, хорошо. —Вздохнув, он зажмурил глаза из-за нарастающей головной боли, пытаясь выкинуть из головы образ бубнящего, взволнованного Стэнфорда Пайнса до того, как он запомнится и начнёт творить странные вещи — Ближе к делу.

— Верно. — Форд кивает и снова садится. — Извинюсь. В общем, я нашел надписи на стене той пещеры — древние заклинания, предупреждения о существе, владеющем ответами. Поскольку мои исследования зашли в тупик, а вариантов оставалось немного, я прочитал надпись вслух. Но ничего не произошло.

— «Ну, здравствуй, дежавю» — думает Билл, моргая и переваривая историю, которую он уже знает наизусть.— И…?

— И ничего не продолжало происходить. — Форд пожимает плечами. —Прошли месяцы. Я нашел новые зацепки — больше препятствий, которые нужно преодолеть, вещи, которыми можно занять свое время. Доказательства, я бы даже сказал, параллельных вселенных. Хотя это еще предстоит обсудить.

— И что? Как ты думаешь, какое это имеет отношение ко мне, умник? — спрашивает Билл. Его мозг, во всей своей аналоговой красе, изо всех сил пытается угнаться за тем, что он слышит.

— То, что я был прав, прочитав заклинание. — Форд с ликующим видом захлопывает свой дневник и наклоняется вперед через стол. Билл, слишком ошеломленный, чтобы вовремя среагировать, вздрагивает и готовится к чему-то ужасному; он вскрикивает от испуга, когда другой мужчина лишь прижимает палец к его груди.

Билл моргает, встречается взглядом с Шестым, а затем опускает глаза. На его груди что-то есть, контур которого виден под рубашкой. Билл дергает за воротник, вытягивая его достаточно, чтобы натянуть ткань. Форд издает тихий, резкий звук, выражающий беспокойство о сохранности халата, и Билл подумывает разорвать все к чертям ради комического эффекта. Эта мысль умирает в его голове, когда он видит, что изображено на его груди.

Вот оно, во всей красе: треугольник с глазом, нарисованный органическими линиями цвета синяка-фиалки, которые, кажется, выросли естественным образом из центра его груди. Скопление случайных букв опоясывает все это, едва различимое, как след от ногтя. LIORVWUHWXUQWRIRUG?* Еще одна причина для расстройства: человеческий мозг не переводит шифры автоматически.

— Ты, друг мой, был послан, чтобы помочь мне — говорит Форд с ноткой отчаянного волнения в голосе. — Верно?

Билл останавливается, чтобы подумать. Верно. Ладно. Сейчас у него дела идут неважно. Не по сравнению с тем, как было в первый раз, когда он встретил Форда, в солнечный день того года, в который его забросила мстительная сволочь-саламандра. Он находится в чужом теле, лишен своих сил, отвлекается на каждый шорох, запах и ощущение. Он появился в лесу без одежды, дезориентированный, только чтобы быть найденным тем единственным человеком, с которым он был уверен, что никогда не сможет поговорить или разорвать на куски.

С другой стороны, он — Билл Шифр. И он бывал в более сложных ситуациях — ладно, на самом деле, он никогда не бывал в более сложных ситуациях. Но эй, всему есть первый раз.

— Ну, ты меня раскрыл, Шестопал. —Билл складывает руки на столе и улыбается. — Признаюсь. Я не обычный человек.

— Да! Я знал- ладно. Хорошо. И ты здесь, чтобы…?

— Помочь тебе. Прям точь в точь как ты сказал. — Слова слетают с его губ естественно, даже в этой непривычной форме — Некоторые называли меня Музой или ангелом, но кто считает? Видишь ли, такие умные парни, как ты, появляются раз в столетие, и они пугают до чертиков тех, кто у власти. И поверь мне, я их всех встречал!

— И ты здесь, чтобы направить меня. — говорит Форд, звуча как ребенок в Рождество (или в День Всеобщей Чистки**, в зависимости от твоей вселенной и любви к насилию).

— Естественно! — Билл поднимается на ноги, на мгновение пошатываясь, пока не обретает равновесие. — Я вижу тебя однажды на обложке каждого журнала, Фордси. Если ты сделаешь правильные ходы в шахматной партии жизни.

— Правда? — Мужчина выглядит почти восторженным, когда встает и подходит ближе, чтобы они с Биллом не сидели по разные стороны маленького, шаткого столика. — Ты собираешься- честно говоря, я думал, что потакаю своим желаниям. Ты действительно мне поможешь?

— Конечно. — говорит Билл с внезапным приливом уверенности. Боже, как хорошо снова чувствовать себя собой. — Знаешь, мы могли бы даже пожать- — Тут Форд обнимает его. В этот момент, когда его новое, ужасное человеческое тело наполняется запахом дыма, сосны и изопропилового спирта, Билл осознает нечто уникально неловкое. Две вещи, на самом деле.

Во-первых: за триллион двенадцать лет своего существования Билл пожал невообразимо огромное количество рук, схватывал людей, чтобы разорвать их на части, вращал звезды между пальцами и гасил их, как дешевые хлопушки. За это время его никогда не обнимали.

Во-вторых: пытаясь удержаться на ногах, и ни по какой другой причине, он не вырывается из объятий. Он просто застыл, как окаменевший.

Когда Форд отпускает его и делает шаг назад — почему Форд отпустил первым? Черт возьми, Сайфер, соберись — глаза мужчины блестят, а лицо раскраснелось от глубоко человеческого волнения. Он держит Билла за плечи, дышит так, будто только что пробежал до места крушения «Омега» и обратно, улыбаясь.

— Прости. Я увлекся. — Форд отпускает Билла, и тот на секунду теряет равновесие. — Не могу поверить, что я… спасибо. Правда. Я никогда не думал, что заклинание сработает, не после всех этих месяцев застоя. Мне называть тебя Музой? — Билл моргнул. Ладно. Не считая странного момента, он снова в игре. Акс, в конце концов, был идиотом. Стэнфордом было не сложно манипулировать; в этот раз, даже без своих сил, это сработает так же хорошо.

Он отбросил волосы с лица резким движением подбородка, закрыл глаза и открыл их, когда по лицу расползлась неудержимая ухмылка.

— Можешь называть меня как угодно, только не опаздывай на ужин.