Глава 2. АДАПТАЦИЯ

Настоящее «разнообразие», спасшее меня от дальнейшей деградации, произошло на третьей неделе моего пребывания в СИЗО. Мне было велено собирать свои вещи для перевода в другой корпус.

Собирать мне было почти нечего. Я не помню, было ли у меня на тот момент что-то, кроме куска хозяйственного мыла, пары сигарет, которые я не мог закурить без спичек, нескольких граммов чая, которые я не мог заварить без кипятильника, и бумаги из суда, согласно которой я должен содержаться под стражей. Пакета у меня тоже не было, так что всё перечисленное я вынес просто в руках. А моя одежда вся была на мне.

На продоле нашего, второго корпуса городского централа, собрались ещё несколько переезжающих арестантов. У них, в отличие от меня, были многочисленные сумки и пакеты, у некоторых — в таком количестве, что невозможно унести за один раз. Помню, что у кого-то нашёлся пакет для моих скромных пожитков, но мне пришлось нести чью-то тяжеленную сумку.

Сырыми подвальными коридорами, столь низкими, что приходилось нагибаться, чтобы не удариться головой, нас привели в другой корпус. Здесь, на проходной, тоже стояли арестанты, собиравшиеся переезжать в обратном направлении. Одного из них я узнал.

Да, я не упомянул ещё об одном «разнообразии», которое произошло за три дня до бани. Тогда меня вывозили на очередной допрос в ту самую организацию с длинным названием, которую короче называли просто «следственный комитет» или «СК». В комитет «разнообразия» входили наручники, автозак и уже знакомый читателю Длинный Господин, который в очередной раз выразил удовлетворение тем, что благодаря его усилиям меня удалось «надолго изолировать от общества».

А арестант, которого я узнал, назовём его Васей, был пареньком лет двадцати, невысокого роста, со светлыми коротко стриженными волосами. Он тоже был «террорист», только из другого «террористического сообщества». Его тогда тоже вывозили в следственный комитет, и он мне показался очень живым и неунывающим. Длинный Господин пытался его унизить прямо в моём присутствии, но Вася переносил это достойно и даже не терял чувства юмора.

Ещё мне запомнилась целая сумка книг классической художественной литературы, которую Вася вёз с собой в следственный комитет, видимо, чтобы вернуть родным и обменять на новые книги. Всё это вызвало у меня симпатию к этому пареньку, и, между прочим, после встречи с ним психологические манипуляции Длинного Господина уже не так сильно на меня действовали.

Но вернёмся на неделю вперёд, в день моего переезда. Внутренняя архитектура корпуса, куда нас привели, была необычной. Перекрытия здесь были не сплошными: вдоль камер внутри корпуса были что-то вроде балконов, с которых было видно сразу три этажа. Позже я узнал, что корпус этот, третий, называют почему-то «Кораблём». Построен он был при Екатерине Второй, и в нём сидел Салават Юлаев.

Мы стояли возле «корпусной» — служебной комнаты для сотрудников корпуса. С Васей я в тот день не общался, только поздоровался. Я ещё не адаптировался к тюрьме и оставался довольно замкнутым. На душе было тревожно: сейчас меня к кому-то подселят. А вдруг этот кто-то окажется уголовником, который мне житья не даст? Хотя я уже убедился, что и в этих стенах встречаются человечные люди, воображение рисовало образы отморозков.

Меня повели на верхний этаж, открыли дверь одной из камер, запустили меня туда, закрыли дверь. В камере сидел крупный бритоголовый парень, явно сильнее и здоровее меня.

— Здоровенько, — произнёс я.

Почему-то мне казалось, что здесь надо говорить именно так, а не «здравствуй». Что ответил парень, я дословно не помню, но он вежливо поздоровался, представился и предложил выпить чаю за знакомство.

У меня отлегло от сердца: мой новый сокамерник, назовём его Семёном, оказался порядочным, вежливым и интересным в общении человеком. В первый день за чаем с душицей мы познакомились и обсудили науку, современные технологии и мировую политику.

Оказалось, что я заехал на место Васи, которого встретил на проходной. Семён успел прожить с ним больше месяца и, когда его «простучали на перевод», похоже, не меньше моего волновался, с кем теперь придётся жить.

Сам Семён сидел за ограбление банка. Он рассказал, как это сделал. Это была не жажда лёгкой наживы криминального «братана», а отчаянный шаг замученного несправедливостью труженика. Похищенная сумма вряд ли была огромной по меркам банкиров — намного меньше миллиона рублей.

Ещё в тот день я узнал от Семёна некоторые понятия арестантской жизни, о которых, правда, уже кое-что слышал от других арестантов. Например, что комната, в которой мы живём, правильнее называется не «камера», а «хата». Причём хата у нас была людская. Это значит, что в ней живут те, кто перед другими арестантами ни в чём серьёзном не провинился и ни на какой «должности» тут не работал. Кстати, «камера» — это известное техническое устройство, которое есть в некоторых хатах и используется для видеонаблюдения. У нас, к счастью, такого устройства не было.

Что касается «внутреннего убранства» нашей хаты, то в сравнении с предыдущим местом моего временного обитания здесь всё было цивильно, обжито и даже уютно. Койко-мест здесь тоже было четыре, по два яруса слева и справа, только сделаны они были в основном из дерева, а не из металла. Были полочки, шкафчик, раковина, зеркало и горячая вода. Стены были выкрашены в светло-розовый цвет, пол — деревянный, потолок — сводчатый, как строили в XVIII веке. Туалет был отгорожен металлической стенкой, оклеенной плёнкой с изображением полевых цветов.

У Семёна было всё необходимое для быта: посуда, кипятильник, «мыльно-рыльные принадлежности», которыми он со мной с готовностью поделился.

Когда наступил вечер, я познакомился с ещё одной важной стороной арестантской жизни. После ужина Семён открутил с одной стороны закрывавшую изнутри окно решётку — «решку» — и открыл её как дверцу. Нет, бежать мы не собирались, тем более что по ту сторону окна было ещё две решки. Семён поднял одну из досок пола и достал из-под неё несколько метров верёвки с привязанным к ней посередине носком.

— Здесь приходится заниматься этими вещами, — сказал он. — Хотя это иногда и напрягает, но определённые блага от этого тоже имеешь.

Семён привязал один конец верёвки, которая, оказывается, называется «конём», к натянутой снаружи к соседней хате, справа от нас, тонкой верёвочке — «контрольке». Другой конец коня привязал к решке. Затем он постучал по стенке в соседнюю хату, и соседи с помощью контрольки затянули один конец коня к себе. Теперь можно было в «кисете» — в том самом носке, привязанном к верёвке — переправлять друг другу «малявы»- записки и какие-нибудь мелкие вещи, например, сигареты.

А вот в соседнюю хату с другой стороны, слева от нас, даже коня протягивать не пришлось: туда, оказывается, в стене была проделана «кабура» — отверстие величиной с кирпич, прикрытое днём стоявшим у стены бачком с водой.

Соседние хаты держали связь со следующими, и таким образом значительная часть централа была связана дорогой — такой самодеятельной ночной почтой.

Пока мы жили здесь, в 354-й хате, каждую ночь Семён занимался дорогой. Я со временем стал ему немного помогать. Но толком дорогу я тогда так и не освоил. Её мне придётся осваивать потом самостоятельно. И поэтому я пока отложу более подробное её описание.

Помимо дороги мы по ночам общались и читали. У Семёна были книги, которые оставил ему Вася: Гоголь, Майн Рид, Уилки Коллинз, Карлос Кастанеда… Я прочёл тогда «Всадника без головы» Майна Рида и «Путешествие в Икстлан» Кастанеды.

Кстати, Вася, который попал на мой бывший второй корпус, умудрился и там быстро настроить дорогу и стал регулярно переписываться с Семёном. Правда, попал он не в мою бывшую хату, а в другую, где не было металлического экрана за окном, и настроить дорогу было всё-таки полегче.

Большую часть дня мы с Семёном спали. На прогулку не выходили, да нам этого никто и не предлагал. Как я узнал позже, на корабле (напомню читателю, что так арестанты звали наш третий корпус), чтобы выйти на прогулку, нужно было записаться по утренней проверке. Но даже это прогулку не гарантировало.

Однажды днём открылась кормушка, и женский голос назвал мою фамилию:

– Дмитриев!

Я подошёл к двери.

– Принимайте, – сказал тот же голос, и в кормушку полезли пакеты.

Пакетов было пять штук. В них оказалось всё необходимое: продукты, одежда, тапочки, посуда, кипятильник, предметы гигиены. Это была передачка. На сопроводительном бланке в графе «от кого» я увидел фамилию своей коллеги. Значит, на работе меня помнят…

Спасибо большое!

В общем, я более или менее пришёл в себя и потихоньку стал адаптироваться к жизни в тюрьме. Хотя ещё не терял надежды, что мои тюремные приключения скоро закончатся.