Глава 19. Кульгайша апай

До войны Тануки мало что знал о русских. Знал, что они убили своего императора, что занимают самую большую территорию в мире, и что они постоянно с кем-то воюют. Гайджины, одним словом.

Но столкнувшись вот так лицом к лицу с эти «гайджинами», лейтенант Моцумото сразу понял, насколько далеко от реальности было его представление о русских людях. Под русскими он понимал всех жителей СССР, лишь после узнав, что в стране победившего коммунизма живут не только они.

Впервые он почувствовал это, когда пытался на языке жестов общаться с покойным Димкой. Хотя тот, как раз-таки русским и не был, но в первые дни жизни на чужбине ему было все равно. В какой-то момент Тануки понял, что конвоир-надзиратель даже не считает его врагом. По сути, они и не были врагами. Как можно враждовать с тем, кого не знаешь?

С Бека-саном – так для собственного удобства мысленно нарек Тануки Байжумина – было еще проще. Он знал японский! Впечатляющее достижение для неяпонца, ведь физиология гайджинов не позволяет овладеть нихонго. Так его учили в школе.

Поэтому Тануки сразу же проникся уважением к этому человеку. Хотя ситуация, в которой оказались они оба и была, мягко говоря, затруднительной, Бека-сан сохранял самообладание, подобающее истинному воину. Так обычно ведут себя люди, которые ближе всех видели лицо смерти.

А положение и в самом деле было серьёзным. После того, как японцы перебили лагерную охрану, они заперли ворота и стали готовиться к осаде. Тануки остался. Он все еще надеялся остановить начавшееся безумие. Опьяненные обманчивым успехом военнопленные уже чувствовали себя победителями.

Потом пришли солдаты. Они кольцом окружили лагерь. Сломали ворота. Первыми убили тех, кому достались трофейные винтовки и автомат с круглым магазином. Еще несколько японцев были ранены. Для устрашения. В этот момент несколько пленных офицеров вспороли себе животы. Видя это, русские приказали сдать холодное оружие.

Понимая, что сейчас может произойти непоправимое, Тануки с диким криком выхватил отцовский меч из ножен побежал на одного из солдат. Того, кто стоял ближе всех к нему. Он ждал, что тот вот-вот выстрелит, и его мучения закончатся. Смерть с оружием в руках всегда краше, чем любая другая смерть. Но солдат не выстрелил. И лишился правой руки. Как только отрубленная конечность вместе с автоматом упала на грязный снег, и растеклась по нему красным пятном, японцы взорвались от криков отчаяния и злости.

Что было потом Тануки помнил плохо. Память сохранила лишь обрывки того, что ему довелось пережить в то раннее утро. Он помнил, как бежал вместе со всеми на оцепивших периметр солдат. Те палили из винтовок и автоматов, не разбирая цели, а Тануки все бежал. Рядом все время кто-то падал, а ему хоть бы что. В итоге он оказался в числе семи-восьми человек, которым удалось прорвать кольцо и покинуть лагерь. Сначала они долго бежали по каким-то заснеженным полям. Потом начались невысокие домики с треугольными крышами. В основном, деревянные и одноэтажные. Стали попадаться прохожие, которым, впрочем, не было особого дела до сбежавших японцев.

Они держались вместе, но никто не знал, что нужно делать. Конкретного плана не было ни у кого. В какой-то момент Тануки, выбежав на какой-то безлюдный пустырь, обернулся и увидел позади себя Куросаву. Того самого пехотинца, который убил Димку. Моцумото остановился, и Куросава, едва не налетел на него.

- А ну, стой! – Скомандовал Тануки, выставляя перед собой ладонь.

Вместе с Куросавой остановились и все остальные.

- Чего тебе? – зло спросил сержант.

- Это ведь ты во всем виноват! – безапелляционно заявил Тануки, тыкая в Куросаву пальцем. – Из-за тебя люди погибли. Зачем ты убил Димку-куна?

- Отвали, сопляк! – Куросава попытался оттолкнуть Тануки, но Моцумото поймал его за руку. Его клинок снова был оголен.

- Лучше отвечай, Куросава. – предупредил Тануки. – И отвечай мне честно. Зачем вы убили Димку? Как русские узнали о бунте так быстро?

- Да мне-то откуда знать? – голос Куросавы звучал уже не так уверенно. Будучи теперь уже безоружным, он вел себя куда более покладисто, нежели утром.

Все, затаив дыхание, наблюдали за этой сценой. Тануки был по-настоящему опасен. Рука, сжимавшая меч готова была сорваться в любой момент. Взгляд бешенных глаз впился в Куросаву.

- Ладно. – сдался сержант, наконец. – Ночью к начальнику лагеря приходил русский офицер. Нас: меня, Коибу, и еще человек пять отвели к нему. Это он сказал нам, чтобы мы поднялись против охраны. Обещал, что в нас стрелять не будут, а когда все уляжется, нас отправят домой.

Лицо Тануки скривилось от гнева.

- И что? – язвительно спросил он. Не стреляли в вас?

- Вначале, да. Но потом ты отрубил руку тому парню, и они уже не стали разбираться. Я думал, что я…

Договорить Куросава не смог. Из уголка губ выплеснулась тягучая, темно-красная струйка. Тануки выдернул окровавленный клинок из его живота, и сержант согнулся пополам, колени его подкосились, и он рухнул на снег.

Все это: искаженное болью и страхом перед надвигающейся смертью лицо сержанта и этот диалог Тануки запомнил отчётливо. А вот как он оказался на городских улицах один, и куда исчезли его спутники, Моцумото никак не мог вспомнить.

Блуждая по незнакомым закоулкам чужого холодного города, Тануки совсем выбился из сил. Никто из прохожих не обращал на него особого внимания. А между тем, людей вокруг становилось все больше. Полностью погрузившись в свои мысли, он случайно попал на площадь, которую алматинцы называли «Толкучкой». Народ здесь был разношерстный. Одни шли пешком, предлагая встречным купить или обменять свой нехитрый товар, другие передвигались на повозках и телегах.

- Эка шашка у тебя чудная, парень! – раздался голос из толпы. Тануки обернулся и увидел перед собой дородного мужчину в шапке ушанке и тулупе нараспашку. – Украл что ль?

Моцумото жестом дал понять, что не понял заданного вопроса, но мужичок не отставал. Он бесцеремонно схватил меч и потянул на себя.

- Да дай хоть гляну. Авось сторгуемся.

Тануки от такой наглости даже слегка оторопел, но меча из рук не выпустил. Каждый начал тянуть син-гунто на себя. Поняв, что добром дело не кончится, японец сделал приставучему местному жителю подсечку и тот всем своим весом повалился на снег. Тануки собирался уйти прочь из этого человеческого муравейника, но мужик, не поднимаясь на ноги, стал орать во всю свою луженую глотку. Он поднял такой шум, что вскоре все обратили внимание на его обидчика. Где-то рядом раздались свистки. Не успел японец сообразить что происходит, как к нему с двух сторон подскочили два человека в серых шинелях и шапках-формовках.

Моцумото скрутили руки, отобрали меч и вывели из «толкучки» под мстительные выкрики пострадавшего от него мужичка:

- Так тебе, черт нерусский! Будешь знать в следующий раз!

- Не мешайте, гражданин! – цыкнул один из милиционеров.

Его повели по улице прямо так – со скрученными за спиной руками, полусогнутым. Идти пришлось довольно долго. Кисти рук Тануки онемели. Мысленно, он уже попрощался не только с отцовским мечом, но и с жизнью, твердо решив, что при первой же возможности найдет способ покончить с собой. Терпеть подобные унижения дальше ему было не под силу. И надо же было так случится, что именно в тот момент, когда надежды на спасение уже не было, мимо милиционеров проехал знакомый Тануки черный автомобиль. Он притормозил у обочины, и из него вышла она – певица, которую он видел у театра.

Вместе с ней вышел подтянутый русский мужчина лет сорока в пальто и без головного убора. Они двинулись навстречу милиционерам.

- В чем дело, товарищи? – строго поинтересовалась певица.

- В сторону, граждане! – огрызнулся один из милиционеров с капитанскими звездами на погонах.

- Я – депутат Верховного совета. – Басенова показала капитану удостоверение. – Этот человек – японский интернированный. Немедленно освободите его!

- Но у нас приказ… - запротестовал было капитан, но тут же прикусил язык.

- Работа с военнопленными не входит в вашу компетенцию. Отпустите его! Я сама доставлю его в Управление по делам интернированных.

- Под вашу ответственность, товарищ Басенова. – сдался, наконец, милиционер.

Когда Тануки отпустили, он первым делом благодарно поклонился своей спасительнице, а затем разминая онемевшие руки, обратился к оперной диве на ее родном языке, вспомнив как ее называл покойный Димка-кун:

- Кульгайша апай, они забрали мой меч.

Услышав из уст японца казахскую речь, спутник Басеновой и сами милиционеры опешили.

- Верните ему меч! – потребовала певица.

Милиционеры медлили.

- Вы нас задерживаете, товарищи!

На этот раз требование было выполнено. Басенова взяла японца под руку и повела к машине.

- Ты уверена, что поступила правильно, Кульгайша? – обратился к певице ее спутник, усаживаясь на переднее пассажирское кресло. – И откуда этот парень знает казахский?

- Разберемся, Евгений Григорьевич. – честно призналась она. – Я знаю этого парня. Он безобиден. Сейчас заедем к Казакбаеву, решим вопрос с театром, а потом наведаемся в МВД. Я слышала, ночью в лагере японцев был бунт. Возможно, его уже ищут. Не хочу, чтобы дело дошло до расстрелов.

- А что за вопрос с театром?

- Ты меня удивляешь Евгений Григорьевич. Театру оперы и балета присвоят имя Абая. Последние формальности осталось утрясти.

- А, ну про это как не знать. Я думал, ты о чем-то другом говоришь. Так откуда этот самурай казахский знает?

- Нашлись значит учителя. – со смехом ответила Басенова. – Знаю я одного такого.

Ни слова из этого разговора Тануки понять не смог. Впрочем, он и не пытался. Его больше заботила его собственная судьба. Поскольку отцовский меч снова оказался в его руках, о самоубийстве он думать перестал. А потом ему было уже не до мыслей о харакири. События развивались слишком стремительно.