Глава 19. Этап.

14 октября, суббота. Время – около полудня. Фанис, по обыкновению последних дней, всю ночь смотрел телевизор и теперь спит. Я занимаюсь тем, что пытаюсь составить в специальной тетрадке что-то вроде словарика своего искусственного языка.

– Дмитрий, у тебя сегодня этап, – прозвучал голос за дверью, – в пять часов выход из корпуса.

А я-то думал, что этап бывает только в будни, что до понедельника можно расслабиться.

Фанис продолжает спать.

Ну вот, наступает неизбежное. Мне уже не до языка. Такое чувство, что я что-то забыл. Не все вещи собрал. И главное – не всё сказал тем, с кем суждено расстаться…

Достаю свои сумки: поменьше – с одеждой и бельём, и большую, тяжёлую – со всем остальным. Львиную долю всего остального составляют документы, книги и тетради. Чтобы сделать вес сумок более или менее одинаковым, перекладываю часть тяжёлых бумаг в маленькую сумку, а одежду – в большую. Складываю оставшиеся вещи, которые нужно взять. И жду…

Проснулся Фанис. Сообщаю ему новость.

– Не переживай, там такой же централ.

– Да, знаю… но всё равно волнуюсь.

Когда настало время выходить, обнял Фаниса на прощание, вынес сумки из хаты, попрощался с продолом и пошёл дальше, еле таща сумки.

Со мной из корпуса выходят ещё двое арестантов. Где же дядя Жора? Может, уже спустился? «Сотрудники» мне про это ничего не ответили. Доковылял с сумками до подвала. Закрыли в приватку одного. Где же мои подельники?

Лишь когда через два–три часа повели на шмон, я встретил Сашу. Оказалось, что сегодня из пятерых уезжаем только мы двое.

Шмон был очень тщательным. Мои вещи досматривали едва ли не целый час. В результате в моих сумках вместо порядка образовался хаос из документов, трусов, продуктов и прочих предметов.

Вот мы сидим в «стаканах» автозака и едем до железнодорожного вокзала. Проход завален сумками. Из знакомых, кроме Саши, – Дамир, арестант из хозбанды, бывший баландёром во время моего проживания на Корабле. Он уже осуждённый, ему предстоит этап с пересадками в лагерь. Не помню, сказал ли он, в какой лагерь едет и какой срок предстоит ему отмотать. В общем-то по дороге все пассажиры в основном молчали.

Остановка на вокзале. Выходим по одному, вытаскиваем сумки. Тут же нас всех соединяют наручниками в единое целое: пристёгивают каждого к кому-то попарно и одновременно к стальному тросу, соединяющему все пары. Мою правую руку пристегнули к левой руке Дамира.

Темно, дует ветер, покачивается на ветру фонарь, лают собаки. Стоим, ждём команды. Вот наконец все арестанты пристёгнуты к тросу.

– Вперёд, за мной! – командует старший конвойный.

Унылая процессия потянулась по направлению к рельсам. Тяжёлая сумка режет пальцы, но я пока справляюсь. Но до поезда ещё далеко. Наконец разрешили остановиться, передохнуть.

– Давай помогу, – предложил мне Дамир.

Я от помощи не отказался. И зачем я всё это тащу? У Дамира всего одна маленькая сумка.

На очередном подходе хвост процессии стал явно притормаживать. Оказалось, в конце шёл Саша. Ему не досталось пары, а сумка у него была тяжелее моей. Ума не приложу, как он всё-таки справился. Ведь он тоже, как и я, далеко не Геракл.

Добрались до поезда. Вот он, «Столыпин» – последний вагон, для арестантов. Внешняя отличительная особенность: у него нет окон, во всяком случае, со стороны платформы. Обычный вагон поезда «Москва – Челябинск». У него, конечно, есть окна. Из этих окон выглядывают любопытные пассажиры поглазеть на нас. Неизвестно, какие чувства они испытывают (может быть, даже сочувствие), но нам кажется, что смотрят на нас как на зверей в зоопарке…

– Первый пошёл!..

Потом, с интервалом в несколько минут, пошёл второй, третий… Из вагона слышалось:

– Камера девять заперта!.. Камера десять досмотрена, готова!.. Подавай следующего!..

Вот я со своими сумками добрался до «камеры». Шириной она меньше метра, окна, конечно, нет. Вдоль стены три полки, одна над другой. Они больше напоминают книжные полки, чем спальные места. Пока я тут один. Расположился на нижней полке, прилёг, подложив под голову сумку, которая поменьше.

Где-то через час мы потихоньку тронулись. В какую сторону едем – не понять, но едем, начинаю дремать.

– Обысковые мероприятия, – пробасил конвой, лязгая замками.

Содержимое моих сумок вновь было выпотрошено и обследовано.

– Замечания к обыску имеются? – спросили меня в конце.

– Что толку от моих замечаний? Думаете, меня на централе не шмонали? Опять после вас всё собирать…

– Ну вот, чтобы не скучал.

Особо наводить порядок в своих вещах я не стал, понимаю, что шмон не последний, предстоит как минимум один по прибытию. Запихал всё в сумки и опять прилёг.

Когда я опять начал дремать, опять послышался лязг замков и голос конвоя:

– На выход с вещами. В другую камеру.

Мы были на станции Златоуст. Меня переселили в «купе» вдвое больше. Тут два ряда по три полки. Через пару минут зашли ещё семеро златоустовских. Точнее, родом они были из разных мест, но все ехали из златоустовского централа. От людей и сумок стало тесно, спать в таких условиях не представлялось возможным.

Всю дальнейшую дорогу мы ехали в тесноте, да не в обиде, беседовали. Конвой раздал кипяток, мы заварили чай. Я выложил на общий стол скромные запасы колбасы и хлеба. Переговаривались и с соседней камерой, в которой ехали девушки. Ехавший с нами молодой парень, истосковавшийся по женскому обществу, казалось, всерьёз хотел завести знакомства. Многие ребята были из Челябинска, успели уже помотаться по централам и теперь держали путь со многими пересадками, первая из которых предстояла в Челябинске, в Улан-Удэ «за утверждённой». За бумажкой чуть не через всю страну, путешествие туда и обратно длиною в месяцы, с посещением нескольких централов… Так «это работает», видимо, кому-то это выгодно…

В шестом часу утра мы прибыли в Челябинск. Долго стояли, потом опять куда-то двигались, потом опять стояли, опять двигались, казалось, в другую сторону. Видимо, наш вагон прицепляли и отцепляли… Вот наконец стали выводить арестантов. Подойдя к нашей камере, назвали все фамилии, кроме моей.

– А я?

– А ты в другое СИЗО. Пока выходят те, кто в СИЗО-1.

Помню, что мой сосед расстроился. Его вещи оставались в СИЗО-3. И теперь неизвестно, сможет ли он их себе вернуть.

Наконец дошла очередь и до меня. Запомнилось, что из вагона я сразу перешёл в автозак, не ступая на землю, по доске, проложенной от двери вагона до двери автозака. Это, конечно, плюс: не пришлось тащить сумки по перрону.

Ехали долго. Я и ещё несколько арестантов обоего пола теснились по одиночным «стаканам», остальные, в том числе Саша, ехали в двух общих камерах по пять человек.

Ожидание в тесной прокуренной приватке третьего челябинского централа. По одному вызывают на шмон. По сравнению с Уфой, одного за другим вызывают довольно часто. Может, здесь большая бригада шмонает? Когда дошла очередь до меня, я понял, в чём дело. Здесь централ оборудован рентгеновской установкой, как в аэропорту. «Сотрудники» так эту установку и называют: «аэропорт». Просветив сумки, досматривают их уже не так подробно и довольно быстро. Мне было велено сдать сумку с книгами в каптёрку, потому что «книги не положено». Остальное разрешили взять с собой.

Ожидание в другой приватке, для уже досмотренных. Сидячих мест не хватает, сидим по очереди. Курим. Часа через полтора появляется «сотрудник»:

– Если пойдёте в баню, придётся ждать ещё часа четыре.

Я помылся накануне этапа, поэтому предпочёл отказаться от бани и не ждать ещё четыре часа. Остальные тоже отказались ждать. «Сотрудник» попросил всех нас озвучить отказ на камеру. Что ж, удачный «маркетинговый ход» с его стороны, как кто-то заметил: надо сказать, что каждый «сотрудник», как в Уфе, так и здесь, ходит с прикреплённой к груди портативной камерой-регистратором. Называется она «Дозор». Перед любыми действиями в отношении арестантов (будь то шмон, конвоирование, проверка или что-то ещё) «сотрудник» нажимает кнопочку, и устройство говорит: «Дозор включён. Запись началась». Потом есть возможность показать свою работу перед начальством. Как говорится, цифровые технологии на службе отечеству…

Ждать ещё пришлось. Правда, не четыре часа, поменьше. Вот нас с Сашей повели наверх. На втором этаже сначала повели Сашу. Мне предложили, оставив пока свою сумку в коридоре, помочь Саше донести его сумку. Прошли куда-то в самый конец коридора, свернули налево и снова дошли до конца. Номера хат здесь подписаны «124» – прочёл я, когда открывали дверь.

– Хата людская? – спросил Саша.

Дедок в хате ничего не ответил. Конвой затолкал Сашу в хату. Позже выяснилось, что хата людская, а дедок просто глуховат.

Меня провели ещё на этаж выше. Сумку дотащил еле-еле, обернув ручки наволочкой, чтобы не резали пальцы.

Открыли дверь. Хата 147 – на десять человек. Не скажу, что здесь уютно, скорее – обшарпано. Но в общем-то чисто. На стене висит телик, который, как я позже убедился, работает круглосуточно. Есть даже холодильник (я это не сразу заметил). И (это я заметил сразу) здесь много вещей – на полу, на полках, на верёвочках…

– Здарова, мужики. Лёха, – представился я, протягивая руку.

С одним поздоровался, второй сказал:

– Сначала руки помой с дороги.

– А, ну да, конечно, не обессудь, – ответил я, пристроив свою сумку и пошёл умыться. Вода здесь только холодная, даже ледяная.

После я со всеми поздоровался. Народ, в общем-то, дружный. Выяснилось, однако, что я тут уже одиннадцатый, так что спать придётся по очереди. После короткого знакомства мне уступили шконку – отдохнуть с дороги. Маленько поспал.

В большой хате я оказался впервые. Так что, несмотря на полуторагодовалое пребывание в тюрьме, кое-что для меня было впервой. Например, что когда проснулся – тоже надо мыть руки. А ещё здесь, даже когда спальных мест всем хватало, всё равно распределяли, кто днём, а кто ночью «двигается».

Ночью – в первую очередь надо заниматься дорогой (которая здесь, в отличие от уфимского централа, не «по воздуху», через кабуры под шконками. Во всяком случае, в этой хате). Днём нужно следить за обстановкой: вдруг кто-то из арестантов на продоле потянет или, если придёт шмон на продол, – успеть всех предупредить. На меня, как на гостя, обязанностей не возложили, но я выбрал «двигаться» ночью: посмотреть особенности местной дороги. Да и не хотелось ночью занимать чью-то шконку.

На дороге здесь правила немного отличаются от уфимских. Не только тем, что дорога здесь через кабуры. Например, три удара означает не «забирай коня», а «подтянись на голос» (в смысле «подойди сюда, надо что-то сказать»). А «забирай коня» – два удара. Если идёт груз – контроль (то есть что-то очень ценное или запретное, например, телефон) – это два раза по два удара. Исходящую хату подписывают не «ВТХ», а «СХ».

«Здарова, товарищи! Вот я обустроился…» – стал я писать маляву Саше. Я-то, благодаря тому что его проводил, знаю, где он. А он не знает, где я. Подписал маляву по-уфимски: «ВХ 124 «депутату» ВТХ 147».

Ответ пришёл неожиданно быстро: «Лёша, здравствуй, дорогой товарищ…» – писал Саша. Сосед ему попался не очень: ни с кем не общается, дорогу не держит. В хате камера. Саша уже успел дотянуться домой, сообщить, что мы с ним уже тут. Написал ещё, что уже успел соскучиться по ребятам, оставшимся в Уфе. Читаю и понимаю, что тоже соскучился. Особенно по Виталику, с которым в последнее время мы очень сдружились и переписывались настолько часто, насколько было возможно при том, что у меня в спецблоке не было дороги.

В следующую ночь я узнал интересный тюремный «лайфхак». Аслан, парень с Кавказа, при мне оторвал провод от кипятильника и стал разгибать ТЭН, а затем изгибать его в одной плоскости.

– Сейчас колбасу пожарим, – сказал он. Видно было, что он знает, что делает.

Идея сделать плитку в своё время была у нас с Фанисом. Но я был уверен, что кипятильник для этих целей не годится: без воды максимум – прикурить от него можно. А плитка должна работать долго. ТЭН кипятильника явно не выдержит, сгорит. Но решение оказалось на редкость простым: последовательно с ТЭНом подключается вторая вилка, которая опускается в баночку с подсоленной водой. Таким образом в цепи вносится добавочное сопротивление, на котором гасится часть напряжения.

Колбаса, пожаренная в растительном масле на алюминиевой тарелке, получилась вкусной. А на гарнир ребята приготовили из порошка картофельное пюре, щедро сдобрив его сливочным маслом и сыром.

Самодельная плитка отлетела в первое же утро, по проверке. Мы сами виноваты – не спрятали. Более того, даже не выключили. Аслан утром жарил себе ещё порцию колбасы. По проверке мы из хаты выходим, поэтому я сам не видел, но говорят, «сотрудник», между прочим ответственный за пожарную безопасность, сильно обжёгся, взяв руками наше «изобретение».

Аслану и ещё двоим назначили по 10 суток кичи, то есть карцера. Но не за плитку. Припомнили, что они по продолу с арестантами из других хат общались и что с «сотрудниками» грубо разговаривали. Ребята восприняли это спокойно, как обычное явление. На кичу тут большая «очередь», так что попадут они туда, видимо, лишь после моего отъезда.

Потом к нам заехал Коля – парень тихий, малоразговорчивый. Полгода назад, попав в тюрьму, он пытался «вскрыться». Так бы и истёк кровью, если бы его сохатник тогда не проснулся и не спас его жизнь. Но теперь Коля переносил испытания спокойно.

Так мы жили 12 человек в десятиместной хате. Днём я спал. Ночью мы коротали за просмотром телевизора и игрой в «Монополию». Я про эту игру раньше слышал, но познакомился с ней только здесь. Играть в неё меня научил Денис – арестант лет 35, крепкого телосложения. Он оказался не только большим любителем этой игры, но и, пожалуй, самым эрудированным среди обитателей хаты.

Играли впятером. Я играл плохо и часто, разорённый, выбывал из игры. Ведь это игра, в которой, как и в шахматах, чтобы выигрывать, недостаточно просто знать правила, нужен опыт.

Хотя вспоминаю, как читал в книжке, которую давал мне Славик, строки про создателя этой игры. Это была одна из историй, которые любят рассказывать поборники капитализма. Бедный человек мечтал о богатстве и успехе. Так мечтал, что, не имея денег и богатства, стал в своих мечтах продавать и покупать воображаемую недвижимость за воображаемые деньги. И вот его мечты сбылись: он разбогател, продавая созданную им игру… может, я проигрываю просто потому, что не умею «думать как богатый»?

А новостные выпуски по телеку забиты сводками о Палестино-израильском конфликте. Число погибших с обеих сторон – уже по несколько тысяч. Причины конфликта, конечно, за кадром. При этом про «СВО на территории Украины» ничего не слышно. Походу, похвастаться тут средствам массовой пропаганды особо нечем. Хотя накачка военного «патриотизма» и ненависти к «укранацистам» продолжается.

Что там, в эфире, помимо политики?… вот «бои без правил». Есть такая профессия – бить друг другу морды. За большие деньги. На потеху зрителям. Вспоминаю кровавые смертельные бои гладиаторов – зрелище под винцо для пресыщенных римских патрициев, страсть к которому, впрочем, прививалась и плебеям… вот некий упитанный шеф-повар разражается фейерверком негативных эмоций по поводу того, что то ли перца в блюде не хватает, то ли чего-то ещё… вот какой-то не так давно отснятый российский фильм транслируют. Какое-то слово несколько раз «запикали», причём нетрудно было догадаться, что это слово – «Вотсап».

В общем, «забота о сохранении традиционных ценностей» чувствуется во всех телепередачах.

Дня через три после Коли к нам заехал ещё один арестант, назовём его Али. Нас в хате стало уже 13. Заехавший оказался, тут недавно жил и теперь вернулся. Это был коренастый мужчина лет сорока. У него было много вещей, среди которых был даже маленький холодильник. Какие-то люди помогли Али донести его вещи, занести в хату и поинтересовались, куда их лучше поставить.

Говорят, Али в своё время многое сделал для общего арестантского блага и успел за это пострадать. Таких тут называют «бродягами». Что именно он сделал и как пострадал – я не интересовался. Но видно было, что среди арестантов он пользуется авторитетом, и к его мнению всегда прислушиваются.

Между прочим, оказалось, что тот мой случайный сосед по «купе» в «столыпинском» вагоне, который расстроился, что его повезут в другое СИЗО, раньше тоже жил в этой хате. Али сообщил о том, что его вещи надо собрать и при первом возможном случае – при выезде кого-то из арестантов в суд, где можно пересечься с арестантами из других центров, передать их в СИЗО-1. Получилось ли это в итоге – я не знаю. Я ведь тут долго не задержался.

20 октября, утро. Ночью я, как обычно, не спал. Но пока не тороплюсь ложиться. «Дневная смена» пока не встала. Лишь после проверки, которая тут в 10-м часу, забираюсь на освободившуюся «пальму». Засыпаю не сразу. Когда начал засыпать, постучали в дверь. Подошёл Толя. Спросони слышу свою фамилию, но подойти меня не звали, тут же ушли.

– Что такое? – Спросил я.

– Сказали, у тебя этап сегодня в час.

Ну вот, знал бы – ночью бы поспал. Ладно, час – полтора покемарю. Собирать-то мне особо нечего: вещи мои так и лежат в сумке. Только посуду, полотенца и кое-что из «мыльно-рыльного» предстоит собрать.

Проспал меньше часа. Встаю. Время на ресивере 12:25. Надо перекусить, собраться и – в путь. Заварил себе пюрешку и чай. Перекусил. Собрал всё, что оставалось. Время 13:00. Жду. Так и прождал до полчетвёртого, то сидя на лавочке, то ходя из угла в угол. Потом подумал: «наверное, час – это ночью. Днём – это не час, а тринадцать». Снова лёг. Но когда начал засыпать, за мной пришли. Время было 17:00.