Глава 17. Пропасть
Запах вина всегда приходил раньше него.
Резкий, пряный, смешанный с озерной сыростью и ночным порывистым ветром — он въедался в воздух Пристани Лотоса задолго до того, как во дворе появлялась знакомая тень. Тогда Цзян Чэн морщился, отворачиваясь, и уже готовился к очередной перепалке. Он сидел на веранде, как обычно, в полутени, где слегка колыхались фиалковые занавеси, и методично начищал Саньду, доводя лезвие до блеска. Это было почти успокаивающим ритуалом, позволяющим удерживать расползающиеся мысли вместе.
Каждый раз всё происходило одинаково.
Вэй Усянь возвращался, как будто ничего не происходило. Он вваливался через ворота, смеясь слишком громко, слишком свободно, словно за пределами резиденции не существовало ни последствий войны, ни правил, ни ответственности. Растрепанные длинные волосы, распахнутый до неприличия ворот черного ханьфу, обнажавший глубокий шрам под ключицей, на губах — эта небрежная раздражающая усмешка. Он шел, чуть покачиваясь, но не настолько, чтобы упасть, и в этом было что-то неправильное, будто тело двигалось само по себе, без усилий. Как у марионеток, которых он вырывал из земли с помощью Инь.
И без меча. Снова.
Цзян Чэн сжимал челюсти до тихого скрежета, потом резко выдыхал сквозь зубы и поднимался на ноги, не убирая Саньду в ножны.
— Опять, — его голос звучал глухо, но под этой сдержанностью уже начинала проступать злость. — Ты опять в таком виде?
Вэй Усянь лишь фыркал в ответ, проходя мимо, словно слова не имели совершенно никакого значения. И тогда терпение заканчивалось.
Цзян Чэн делал шаг вперед и резко толкал его в плечо, привычно вкладывая в усилие Ци. И в этот момент всё всегда шло не так.
Вэй Ин не удерживался.
Он не делал попытки выровняться, не перехватывал движение, не опирался на ногу — он просто… слишком быстро падал.
Усянь неловко опускался на землю: колени ударялись о землю, плечи дергались, будто он не успел вовремя удержать вес собственного тела, а ладонь, которой он пытался опереться о камень, скользила, не найдя опоры. Всё это выглядело крайне странно.
И именно это становилось первым ударом.
Вторым становилось то, что он не принимал помощи.
Цзян Чэн замирал всего на мгновение, удивленный этим нелепым падением, а затем, хмурясь, протягивал руку, чтобы поднять его.
— Вставай, хватит валяться…
Но Вэй Усянь резко отдергивался. Словно прикосновение было чем-то недопустимым. Он поднимался сам, опираясь на стену, на край ступени, на что угодно, только не на протянутую руку. И в этот короткий момент, когда их расстояние сокращалось, когда ладонь касалась его плеча, толкала, Цзян Чэн чувствовал это. Ни-че-го. Ни малейшего отклика духовной энергии.
Ни слабого фона, ни привычного давления, ни даже отголоска силы — только леденящую тишину, от которой по позвоночнику пробегал мерзкий холодок. Он цепенел, в глазах мелькало недоумение. Но почти сразу всё это ломалось, вытесняясь привычным раздражением.
Конечно же! Алкоголь.
Что ещё?
— Посмотри на себя! — резко бросал он, отводя взгляд, не желая больше видеть эту странную необъяснимую пустоту. — Хватит позорить Клан Цзян. Сколько я ещё буду выслушивать о твоих проделках?
Голос становился жестче. Слова находили друг друга сами, цепляясь и наращивая силу.
— Люди уже боятся заходить в кабаки, куда ты водишь своих марионеток! Ты вообще понимаешь, что о нас говорят?
В этот момент Вэй Усянь обычно уже садился. Он медленно опускался на ступени или прямо на землю, упираясь локтями в бедро, и на секунду замирал, опустив голову. Мутный, расфокусированный взгляд вдруг прояснялся, но не полностью. Цзян Чэн видел в них осознанность. Это злило лишь сильнее. Он снова протягивал руку. На этот раз уже не так резко, а скорее нетерпением, чем с настоящим желанием помочь.
— Вставай уже!
Но Вэй Усянь снова отстранялся, как от чего-то, что может… ранить? Цзян Чэн хмурился, вглядываясь в него в попытке уловить хоть что-то, что объяснило бы всё это.
— Что с твоей духовной энергией? — слова вырывались раньше, чем он успевал их обдумать. — Зачем ты столько пьёшь?
Ответа не следовало.
Как и всегда.
Только эта усталая, криво натянутая полуулыбка и издевательское молчание.
— И где твой меч? — голос снова становился требовательным. — Вэй Усянь!
— Вэй Усянь! Не смей! — вторили голоса его мыслям.
И тогда, не дождавшись, он отворачивался, сжимая рукоять Саньду сильнее, чем нужно. Всё это алкоголь. Просто очередная глупость.
Просто его привычка всё портить.
***
Площадь снова ударила в сознание звуком.
Гул стремительно нарастал, и весь накопленный страх, злость и напряжение вырвались наружу разом, обрушившись осязаемой волной. Крики смешивались с резким звоном оружия, с чужим дыханием, с нервным шорохом одежд. Всё это давило, наваливаясь, лишало воздуха, и казалось, что даже камень под ногами вибрирует от этого безумного шума.
Перед ним стоял Вэй Усянь.
Он не двигался.
Темное пятно крови прямо под сердцем медленно расползалось по ткани, становясь всё плотнее, всё заметнее. Его подрагивающие пальцы всё еще сохраняли напряжение после броска. И самым пугающим был не этот жест, не рана и даже не смерть, которая только что произошла у всех на глазах.
Самым страшным был его взгляд.
Он был неподвижен. Холоден. В нем не было ни насмешки, всегда вспыхивающей в самый неподходящий момент; не было ни привычного вызова, той дерзкой, почти мальчишеской уверенности, с которой он всегда шёл против всех.
Не было даже раздражения.
В этом взгляде осталось только что-то… сломанное? Или оно всегда было?
— Кто-то хочет еще попробовать меня убить? Только промах будет стоить… — воздух затрещал. — …жизни.
Цзян Чэн смотрел на него, и на короткое мгновение всё вокруг словно отступило, утонув в шуме; превратилось в размытый фон, потому что перед ним стоял не тот человек, которого он знал, и это ощущение, как удар, неотвратимо заполняло всё собой.
Голоса стали живее — злобными, как растревоженный улей.
— Он убил!
— Вы видели это?!
Пальцы Цзян Чэна крепче сжали рукоять духовного меча. Вэй Усянь решил разыграть жертву? Хотел, чтобы его пожалели? Он ведь… нет. Он… на Луанцзан так и выжил… он… променял Ядро на силу?! Или…
Глава клана Цзян сделал шаг вперёд, их взгляды на мгновение пересеклись, но лишь на миг. Потому что следующий звук разорвал его.
— Вэй Усянь окончательно сошел с ума! — выкрикнул кто-то.
— Это Тёмный Путь!
— Он опасен!
— Уничтожить его!
Выкрики были подхвачены сразу:
— Уничтожить!
— Уничтожить!
— Уничтожить!
Голоса объединись. Они больше не принадлежали отдельным людям. Это был один голос.
Вэй Усянь медленно наклонил голову, издав слабый смешок. Всё это время он прислушивался не к ним, а к чему-то внутри себя. К тому, что слишком долго и сладко шептало. Легкая усмешка снова тронула его губы, но теперь в ней была лишь чернь.
— Значит, так, — тихо произнес он.
И его голос, несмотря на все звуки, каким-то образом услышали все. Он неторопливо выпрямился, даже с усилием, словно тело вдруг стало тяжелее, чем должно было быть. Пальцы разжались. Меч с тихим звоном упал на камень.
И в этот момент по площади прокатилось что-то другое. Воздух в Безночном Городе загустел и потемнел.
— Тогда…
Он не договорил.
Рука медленно поднялась.
Едва заметное движение тонких пальцев; жест, который в иной ситуации мог бы остаться незамеченным, раствориться среди сотен других, но здесь, в центре разъяренной толпы, он стал точкой невозврата.
Стигийская тигриная печать легла в ладонь Вэй Усяня так же естественно, как когда-то ложился Суйбянь.
***
Она мгновенно отозвалась, словно только и ждала этого прикосновения и всё это время находилась в нетерпеливом ожидании, желая ощутить волю хозяина. Черная Ци, густая и вязкая, как застоявшаяся кровь, начала медленно подниматься от печати, обвивая пальцы, запястье, проникая под кожу.
Толпа сначала не поняла, замешкавшись.
Тьма хлынула.
Она вырвалась наружу, накрывая площадь, проникая в трещины плит, в складки одежд, в легкие заклинателей через цицяо, и от этого гортань горела, иссыхая.
Иероглифы на запястьях Вэй Усяня вспыхнули. Они загорелись изнутри, прожигая кожу, как огонь пробивался сквозь плоть, и нестерпимая боль пришла сразу… но он даже не попытался её остановить. Наоборот, позволил ей разлиться, стать частью этого нарастающего безумия.
Печать ответила. И земля — тоже.
Камень под ногами начал дрожать, едва ощутимо, но достаточно, чтобы шокированные взгляды метнулись вниз, в поисках причины. А затем из-под земли начали подниматься руки. Искаженные пальцы цеплялись за камень, скребли, ломаясь, но всё равно тянулись вверх, разрывая поверхность, вытаскивая за собой тела, которые не должны были больше двигаться.
Мгновенно ударил запах — гниль, сырость
и страх.
— Мертвецы… — кто-то выдохнул.
Они поднимались повсюду. Из-под каменных плит. Из-под земли за пределами площади. Из теней, где ещё недавно никого не было. Движения марионеток были рваными, неестественными, но в них была сила.
Толпа отшатнулась, ряды рассыпались. Круг, в котором стоял Вэй Усянь, разрушился мгновенно. Крики сменились другими: уже не обвиняющими, а испуганными.
— Он с ума сошёл!
— Остановите его!
— Убейте его!
Никто не решался сделать первый шаг.
Толпа, ещё мгновение назад готовая ринуться вперед, вдруг наткнулась на невидимую стену, лишившись любой возможности шевелиться… это был животный инстинкт, заставляющий отступить перед тем, что выходит за пределы понимания. Потому что теперь между ними и Старейшиной Илина стояли мертвецы.
Они двигались неестественно, рвано, с тем ломаным, чуждым живым телам ритмом, от которого по спине невольно пробегал холод, и в их движениях не было ни сомнения, ни страха, ни боли. Их глаза были пусты, лишены всякого выражения. Запах тления смешивался с холодом поднимающейся Темной Ци, и воздух начинал захлёбываться в этой чуждой силе.
И в этот разрозненный, надломленный хаос вплелся другой голос, лишенный колебаний.
— Печать! — Цзинь Гуаньшань сделал короткий шаг, и его фигура, до этого державшаяся чуть в стороне, привлекла к себе внимание всех. Его лицо оставалось напряженным, строгим, почти возмущенным, но глаза… глаза выдавали его с головой.
В них пылала жадность.
— Схватить печать!
Его адепты не колебались.
Они двинулись почти одновременно, как единое целое, прорываясь через толпу и через нарастающий ужас, даже через тех, кто уже начинал пятиться назад, безоговорочно готовые выполнить приказ. Адепты Клана Цзинь не смотрели на мертвецов. Они шли прямо к Вэй Усяню.
А Вэй Усянь…
Тьма взметнулась сплошным, неудержимым потоком, прорвавшись наружу с еще большим напором. Она вырвалась, как хищник, сорвавшийся с цепи, разрывая ту самую трещину внутри него, расширяя её, превращая в пропасть, в которую падало всё остальное.
И вместе с ней поднялось всё, что он так долго держал в себе. Злость, накопленная годами. Боль, которую никто не видел. Обида, которую он не позволял себе признать. Предательство, от которого не было спасения.
И ненависть. Она горела, как раскаленный металл, прожигая изнутри, заставляя сердце биться быстрее, дыхание — сбиваться, а мысли — терять ясность, превращаясь в одно-единственное желание. Уничтожить.
И это желание, оно разрасталось, заполняло собой всё, вытесняя остатки разума и память о том, зачем он вообще оказался здесь.
Убить их всех. Каждого, кто сейчас смотрит на него с этим выражением. Каждого, кто клеймил. Каждого, кто решил, что имеет право судить.
Пальцы сжались сильнее, до побелевших костяшек, и в этот момент иероглифы на его запястьях ослепляюще загорелись, будто сама кожа под ними начинала тлеть изнутри. Собственная чернота пыталась разорвать ритуальные оковы.
Мертвецы двинулись. Они сорвались вперед единой волной с неестественной скоростью, врезаясь в строй адептов Цзинь, ломая их построение. Здесь не было ни техники, ни изящества, лишь грубая, подавляющая мощь. Человеческий строй треснул. Смешался. Крики стали громче, резче и отчаяннее.
На мгновение казалось, что сама реальность начала расползаться по швам, не выдерживая того, что происходило в её пределах, и площадь, ещё недавно удерживавшая порядок лишь усилием воли собравшихся, окончательно потеряла форму, превратившись в искажённое, хаотичное пространство, где больше не существовало ни границ, ни различия между живыми и мёртвыми.
Мертвецы шли сквозь толпу с неумолимой настойчивостью, их тела ломались в движении, суставы изгибались под жуткими углами, но ни одно из этих нарушений не замедляло их. Их одежда, пропитанная старой кровью и пылью, тянулась за ними, цеплялась за ноги живых, а холод, исходящий от их тел, пробирался под кожу, заставляя дыхание сбиваться и превращая каждый вдох в усилие.
Руки, сжимавшие мечи, начинали дрожать, движения становились резче, менее выверенными, и каждый удар, нанесённый по мертвому телу, отдавался глухим сопротивлением.
Кто-то орал, отступая, спотыкаясь о тела — уже не только мертвых, но и живых, упавших в давке; кто-то пытался сохранить ряд, выкрикивая команды, но голос терялся в какофонии звуков, растворяясь, как капля в бурлящей воде; кто-то, наоборот, бросался вперед с отчаянной решимостью, будто единственным способом справиться с нарастающим ужасом было идти прямо в него, не позволяя себе остановиться и осознать.
И среди этого Вэй Усянь не делал ничего, ощущая, как всё происходящее проникает глубоко внутрь, задевая те слои, которые он так долго старался не трогать. В каждом крике, в каждом резком движении, в каждом звуке сталкивающейся стали было что-то до боли знакомое, что-то, что вытаскивало на поверхность образы, от которых невозможно было избавиться, как бы далеко он ни ушел.
Гул боя вдруг начал дробиться на отдельные фрагменты, и в этих обрывках он слышал не только настоящее. Слышал крики, которые уже когда-то звучали. Видел лица, искажённые тем же страхом. Чувствовал тот же запах крови, густой, металлический, заполняющий лёгкие.
На мгновение перед глазами вспыхнули совсем другие сцены: не эта площадь, а поля, заваленные телами, темные, пропитанные дымом, где он уже стоял среди мертвых и заставлял их подниматься, где каждый шаг сопровождался тем же треском костей, тем же давящим осознанием того, что назад дороги нет. Тогда он убеждал себя, что это необходимо, что это единственный способ выжить, защитить, закончить войну.
Пальцы, сжимавшие печать, невольно напряглись сильнее, и жар от иероглифов, выжженных на запястьях, стал почти невыносимым, будто сами символы реагировали на его состояние, впитывая каждую вспышку эмоций и возвращая её обратно, усиленной.
Этот ритуал.
Запертая воля, отнятая свобода, связь, вплетенная в увядшее сердце.
Увядшее ли?
Ритуал. Замкнутое пространство, где не было ни неба, ни воздуха. Где были только удерживающие жесткие руки. Где голос властно звучал над ним, не позволяя подняться, не давая вырваться. Где любое сопротивление пресекалось и его ломали. Методично, стирая волю и заставляя подчиниться.
Зачем он вообще здесь? Он должен быть с ним. С Лань Ванцзи.
Вэй Усянь помнил слишком хорошо момент закрепления ритуала.
Помнил, как тело перестает слушаться, как дыхание частит, как в какой-то момент разум начинает отступать, чтобы просто пережить, чтобы выдержать. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Толчок. Толчок. Опять.
Это возвращалось, смешиваясь с настоящим. С лицами на площади.
С Ланями.
С их безупречной белизной, за которой скрывалось то, о чём никто никогда не говорил.
Как они посмели? Как посмел Лань Ванцзи согласиться на это?
Вэй Усянь закрыл лицо ладонями, пытаясь отгородиться, спрятаться хотя бы от этого, и пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения, скользнули по коже, оставляя темные следы крови. Стигийская тигриная печать выскользнула и с глухим звуком ударилась о камень, но он даже не заметил этого.
Юность вспыхнула перед глазами слишком ярко.
Тогда он действительно смотрел на Второго Нефрита Лань иначе. С интересом, который сначала казался обычным упрямством. Желанием задеть, вывести из себя, заставить нарушить правила. Но под этим было что-то ещё, что он сам долго не называл, не позволял себе осмыслить.
Восхищение.
Лань Ванцзи был тем, кем он не мог стать, даже если бы захотел: правильным, сдержанным, безупречным в своей прямоте, и именно это притягивало, раздражало, не отпускало. Хотелось поймать его взгляд, задержать на себе чуть дольше, чем положено, услышать не только холодные замечания, но что-то ещё.
Хотелось… внимания.
Вэй Усянь пошатнулся.
Тело на мгновение перестало подчиняться, связь между мыслью и движением оборвалась, и он сделал шаг назад, не чувствуя под ногами твёрдой опоры. Мир вокруг качнулся, поплыл, смешивая настоящее и прошлое, и ритуал, в который он оказался втянут, больше не ощущался как что-то зловещее.
Но где-то на самом краю этого нарастающего, захлёстывающего потока всё ещё оставалось нечто другое.
Он пришёл не за этим.
Не ради них. Не ради этой бойни. Не ради мести.
Перед внутренним взглядом на мгновение возникло другое лицо — мягкое, теплое, с той самой улыбкой, которая всегда умела остановить его, вернуть к реальности, даже когда всё вокруг рушилось.
Яньли.
Именно в этот момент, когда хаос на площади достиг своей высшей точки, когда крики, звон металла и многократные удары слились в один непрерывный шум, один из адептов клана Цзинь смог подобраться достаточно близко.
Он двигался, пригибаясь, почти ползком, сжимая рукоять меча. Его нога волочилась — рана, оставленная марионеткой, мешала быстро двигаться, но он не останавливался. В глазах, расширенных от напряжения и боли, горела лихорадочная одержимость.
Это был Цзинь Цзысюнь.
И сейчас его не интересовали ни мертвецы, ни Стигийская тигриная печать, лежащая совсем рядом, ни даже безумие, развернувшееся вокруг. Всё его внимание было приковано к одной фигуре.
К Вэй Усяню.
К тому, кто стоял у края. Пошатнувшийся и уязвимый.
Сейчас тот самый единственный шанс. Мысль о проклятии вспыхнула в сознании с новой силой, и страх, который он так долго носил в себе, наконец нашел выход в решимости. Если убить его сейчас… всё закончится.
Тысячи язв. Сотни дыр. Всё исчезнет.
Рука сжала меч крепче.
Затаив дыхание, он приблизился ещё на шаг, стараясь не издать ни звука, как охотник, подкрадывающийся к раненому зверю. И вот он уже рядом, поднимает клинок… Но в тот самый момент пространство прорезал резкий голос.
— На что ты рассчитывал?
Фигура в фиолетовом стремительно возникла перед Вэй Усянем, вырвавшись прямо из клуб густого черного дыма. Глава клана Цзян. Его лицо было напряженным до предела, черты заострились, тонкие губы побелели, а в глазах полыхало пламя.
Вэй Усянь непроизвольно вздрогнул.
Тогда Цзян Чэн порывисто схватил того за ворот, пальцы впились в ткань, резко дернув его на себя до тихого треска ниток. Тело подалось вперед без малейшего сопротивления. Голова Старейшины Илина чуть запрокинулась от рывка, темные пряди скользнули по лицу, частично скрывая безучастные глаза.
— Полагался на жалость?! — голос Цзян Чэна звучал низко. Он наступал, заставляя Вэй Усяня отступать, шаг за шагом, к самому краю, и говорил, говорил. Слова срывались с губ очень быстро, резко, их уже невозможно было разобрать — они тонули в шуме и в криках, в хрусте ломаемых тел.
Цзысюнь замер на мгновение, пытаясь уловить смысл, но не успел. На него обрушилась марионетка. Тело врезалось в него сбоку, сбивая с ног, и он закричал, отчаянно отбиваясь. А когда ему всё же удалось вывернуться, оттолкнуть её и развернуться обратно, было уже поздно.
Меч безжалостно вошел в Вэй Усяня, пронзая его насквозь.
В этот миг всё будто замедлилось, растягиваясь до болезненной ясности, в которой каждая деталь становилась невыносимо четкой. Худое тело изогнулось, словно его выгнули чужой силой, спина напряглась и напряжение накрыло судорожной волной. На мгновение он застыл, не двигаясь, как будто сам не до конца осознал произошедшее.
Лишь ветер продолжал жить. Он трепал длинные пряди, шевелил полы ханьфу, заставляя ткань едва заметно колыхаться, как будто происходящее не имело к нему никакого отношения, и мир вокруг упрямо продолжал существовать, игнорируя этот момент.
Глаза Вэй Усяня заторможенно закатились, ресницы дрогнули, отбрасывая короткие тени на побледневшую кожу. Сухие губы приоткрылись, но звук не сразу вырвался наружу — только тихий, почти неслышный выдох. А затем тонкой бордовой линией вдоль лезвия выступила кровь, будто сама не решалась нарушить этот застывший момент. Но уже через секунду полоска расползлась, став шире, тяжелее, насыщеннее, и ткань под ней начала обильно темнеть, впитывая ее в себя.
Кровь неумолимо стекала, скользя вниз крупными каплями. Они глухо падали на каменные плиты.
— Тебя никто об этом не просил, — сквозь зубы процедил Цзян Чэн, — я бы отомстил за Клан и без тебя.
Он медленно провернул меч, и это движение окончательно разрушило ту хрупкую границу, на которой ещё держалось тело. Кровь хлынула сильнее.
Вэй Усянь невольно отпрянул, уже не в силах удерживать себя прямо, и в следующую секунду удар пришелся снизу.
Пинок.
Лезвие вырвалось из плоти с влажным звуком, и тело окончательно откинуло назад. На мгновение оно повисло в воздухе. Волосы разметались и черные одежды взметнулись, алый цвет крови расплылся по ним ещё ярче. С пронзительным карканьем несколько ворон в этот момент сорвались с крыш и взметнулись в темное небо, вспарывая отравленный воздух над площадью.
А затем Вэй Усянь упал у всех на глазах. Просто сорвался вниз, в бездну, как тряпичная кукла.
Цзян Чэн, не глядя, сделал шаг вперед и пнул лежащую рядом стигийскую тигриную печать. Она скользнула по камню, ударилась о край и исчезла следом.
***
— Вэй Усянь мертв!
Слова прозвучали громко, с наслаждением, и тут же подхватились, разлетевшись по залу, как искры. Кабак гудел, переполненный людьми, запах вина, жареного мяса и человеческого пота смешивался с напряжением, которое висело в воздухе плотным липким слоем. Чарки поднимались и опускались, разговоры вспыхивали и обрывались, переходя в споры.
— Говорю тебе, его убили! — один из посетителей ударил ладонью по столу так, что посуда звякнула. — Прямо на площади! При всех!
— Да кто его убил? — огрызнулся другой, наклоняясь ближе. — Сам же в бездну свалился, когда понял, что его разоблачили!
— Сам? — первый фыркнул. — Ты серьезно? Мой брат — заклинатель из клана Не, он там был. Он видел, как всё произошло. Глава Цзян его пронзил, а потом уже…
Он не договорил, только многозначительно повел рукой вниз, изображая падение.
— Да-да, — тут же подхватил кто-то сбоку, жадно вмешиваясь в разговор. — Мой тоже адепт, только из клана Молин Су. Он своими глазами видел, как Саньду прошел насквозь. Говорит, кровь… — он на мгновение замялся, будто смакуя, — кровь была повсюду.
— Клан Молин Су? — насмешливо переспросили из другого конца стола. — Это ещё что за Клан? Никогда не слышал.
— Ты просто не разбираешься, — раздраженно бросил тот. — Они…
— Да какая разница, кто что видел! — перебили его. — Важно, что он мёртв! Столько жертв, столько убитых… это чудовище устроило резню! Но в итоге победило…
— А ты уверен? — тихий голос прозвучал неожиданно, неуверенно, но от этого он только сильнее выделился среди общего гама.
Человек, произнесший это, медленно отставил чарку. Его пальцы чуть дрогнули, и в глазах мелькнуло нечто похожее на страх.
— В чем уверен?
— В том, что он мертв.
— Конечно, — ответили ему слишком быстро. — Ты что, думаешь, он мог выжить после такого?
— Он же… — другой наклонился ближе, понижая голос, — он же не обычный заклинатель. Кто знает, что у него там за силы.
— Силы? — фыркнули в ответ. — Говорят, у него вообще не было Золотого ядра.
— Не было? — кто-то нервно рассмеялся. — Тогда как он вообще…
— Вот именно! — подхватили сразу несколько голосов. — Значит, всё это было… чем-то другим.
— Темным.
Слово повисло в воздухе, и на мгновение разговоры стихли, словно все разом вспомнили, о чём именно говорят.
А затем шум вернулся.
Громче прежнего.
— Да хоть чем! — раздраженно бросил кто-то. — Он всё равно мертв!
— Мертв, — подтвердили с готовностью. — Упал в бездну к своим же мертвецам. Там никто не выживает.
— Никто, — эхом повторили.
В углу, почти в тени, сидел Цзинь Цзысюнь. Он не вмешивался и не спорил. Даже не поднимал взгляда. Чашка перед ним оставалась почти нетронутой, в пальцы нервно сжимали край стола. Он слышал разговоры, каждое слово и каждое уверенное «мертв». И не мог заставить себя поверить в это до конца.
— А он точно-точно умер? — снова прозвучал тот же неуверенный голос, уже тише, почти шепотом.
Цзысюнь невольно сжал зубы.
Этот вопрос был слишком близок к его собственным мыслям.
Слишком точен.
— Да конечно умер! Сколько можно? — раздраженно отмахнулись. — Ты что, намекаешь на то, что он вернется?
Кто-то нервно усмехнулся.
— После такого… если он вернется, — пробормотали, — тогда нам всем точно конец.
Смех прокатился по залу. Но Цзинь Цзысюнь не смеялся.
Он сидел, ссутулившись чуть сильнее, чем обычно, будто старался стать еще незаметнее, раствориться в тени угла, где даже не задерживался свет ламп. Его рука медленно соскользнула со стола, пальцы невольно коснулись запястья и тут же сжались, когда он нащупал неровную, болезненно вздутую поверхность кожи.
Язв стало больше. Они медленно, но неумолимо расползались, медленно, как если бы что-то под кожей продолжало уродливо расти, питаясь им. Кожа вокруг них была горячей, воспаленной, и каждая пульсация отдавалась тянущей болью, от которой невозможно было отвлечься, как бы он ни пытался.
Он стиснул зубы. Нет! Так не должно быть!
Он был уверен, абсолютно уверен в том, что именно Вэй Усянь был причастен к этому. Кто еще мог наложить такое проклятие? Кто еще обладал бы подобной силой, подобной… злобой? Всё сходилось слишком хорошо, чтобы сомневаться. И если это был он — если именно он стоял за этим — тогда всё должно было закончиться вместе с его смертью.
Так всегда происходило. Проклятие исчезает вместе с тем, кто его наложил. Опухшие пальцы сжались сильнее, ногти впились в кожу… Тогда почему…
Почему ничего не изменилось?
Почему стало хуже?
Мысль вспыхнула и тут же попыталась отступить, растворившись в общем шуме, но он не смог от неё избавиться. Она зацепилась, вонзилась глубже, не желая отпускать.
Он же видел.
Он был там.
Он видел, как всё произошло. Как меч вошел в тело. Как кровь… Цзысюнь резко отвел взгляд, тяжело выдохнув. Он видел, как Вэй Усянь упал. Как его тело исчезло за краем, навеки утонув в Черной бездне.
И всё же…
— Да вообще давайте выпьем за ещё одну радостную весть! — громко объявил кто-то, поднимая чашу, явно стараясь перевести разговор, отогнать тень, повисшую над столом.
— Какую? — лениво откликнулись.
— Я слышал, госпожа Цзинь идет на поправку!
— Правда?
— Вот это уже хорошая новость!
— Наконец-то хоть что-то…
— Может, Вэй Усянь её проклял, когда толкнул тогда на церемонии? — с презрением бросил кто-то. — Вот подох, и сразу проклятие снялось.
Несколько человек рассмеялись, одобрительно кивнув. Кто-то поднял целый кувшин.
А Цзысюнь замер. Нет. Нет, это…
Вэй Усянь умер. И всё же… Тела не нашли: ни обрывков одежды, ни следов. Ничего, несмотря на усиленные поиски. Искали, правда, в первую очередь Стигийскую печать, но пока всё тщетно.
А если…
Он резко поднял взгляд, всматриваясь в шумную, живую, слишком живую толпу вокруг, будто пытаясь найти ответ в чужих лицах, в беспечных голосах.
А если он не умер?
И теперь, сквозь натянутый смех, Цзысюнь впервые отчётливо слышал другое: хищные вопли черни.