Глава 17

Айви

Этот день официально можно считать удавшимся и полностью завершённым. Домой после презентации я попала ближе к девяти вечера и почти сразу, без задних ног, увалилась на кровать, желая ни о чём не думать и просто отключиться. Но остановить тревожный поток мыслей оказалось не так-то легко.

В голове один за другим всплывали вопросы: «А достаточно ли хорошо всё прошло?», «А всем ли понравилось?» и много-много других, из-за которых мой перегретый мозг физически не мог расслабиться и отдохнуть. Но в конце концов тяжёлая усталость победила, и я провалилась в беспокойный сон на каких-то жалких тридцать минут.

Адреналина после такого масштабного события в крови было всё ещё слишком много, поэтому я проснулась очень скоро. И тут же принялась по новой прокручивать в голове детали того, как прошла презентация. О том, что я дико нервничала от её начала и до самого конца, даже говорить не стану, потому что это и так очевидно. Однако всё прошло настолько потрясающе, что я даже сама от себя такого не ожидала.

Мои пальцы на правой руке до сих пор сводит судорогой от того, как много книг я сегодня подписала. А перед глазами всё ещё пляшут цветные пятна от ярких вспышек фотокамер. Не сосчитать, сколько фотографий было сделано за этот вечер. И нет, я не жалуюсь, я безумно этому рада. Рада видеть столько искренних улыбок, сколько, наверное, не видела за всю свою жизнь. Рада слышать столько бесконечно приятных слов в свой адрес.

Но кое-что сегодня меня всё-таки вывело из равновесия. Вернее, кое-кто. Майлз. Когда я подписывала книги, этот тип тоже подошёл к столу и со своей фирменной мерзкой, сальной улыбочкой протянул: «Подпишешь книжечку своему самому преданному коллеге?». Мне пришлось это сделать, конечно, потому что на разбирательства с ним у меня не было не то что времени, а просто банальной энергии. Но мне обязательно стоит поговорить с ним обо всём этом. Например, о том, когда он наконец отвяжется от меня, потому что я не была в нём заинтересована раньше, не заинтересована на данный момент и не буду заинтересована в будущем. Проще сказать: я никогда не буду в нём заинтересована.

И это не изменится. Хотя он в это отчаянно верит.

А ещё на презентации было нечто странное, что я до сих пор не могу логически объяснить. Это прозвучит глупо, но я отчётливо чувствовала чей-то взгляд. И нет, я имею в виду не те сотни восхищённых взглядов читателей, а какой-то другой. Тяжёлый. Совершенно не похожий на остальные. Это странное, парализующее ощущение накрыло меня где-то в начале презентации, но пропало достаточно быстро. Я не могу даже предположить, что это было. Могу лишь сослаться на свою нервозность. Возможно, так оно и есть, и я просто сама себя накрутила на пустом месте. Я очень хочу надеяться именно на это, а не на что-то другое. Что-то плохое.

Меня успокаивало только то, что я точно знала, что я не одна. Вокруг было полно людей, поэтому ничего страшного случиться попросту не могло. Уилл и Миранда каждую минуту находились рядом, и домой мы уехали тоже вместе. Уилл проводил меня до самых дверей, наговорил кучу хороших слов и пожелал спокойной ночи — он очень настоял на том, чтобы завтра я встала не раньше одиннадцати и взяла отгул на работе хотя бы на день.

Но суровая реальность была другой. У меня просто не было возможности взять выходной, поскольку в ближайшие три дня я должна буду до потери пульса готовиться к встрече в качестве синхронного переводчика. Такого опыта у меня толком не было. Только если считать ту жалкую двухнедельную практику в университете. И вся эта ситуация доходила до тупости, потому что крупной юридической фирме был нужен классный, профессиональный, опытный — тут, наверное, даже жирным подчеркнуть нужно, — синхронист. Я была просто классным переводчиком текстов. Ни о каком опыте и речи быть не могло. Но когда босс услышал цену, за которую меня хотят арендовать, он даже не задумался о том, что я только-только пришла в их фирму. И вместо того, чтобы поискать действительно подходящих специалистов, мистер Харпер решил тупо подставить меня ради выгоды.

Поэтому теперь, чтобы не опозориться на весь Лондон, мне нужно зубрить термины с утра до ночи.

Лучше и быть не может.

Следующие три дня слились в один сплошной кошмар, который я проживала, казалось, мучительно долго. Я буквально с раннего утра до поздней ночи сидела за рабочим столом и заучивала термины, которые видела впервые в своей жизни. Бывало так, что я напрочь забывала сходить в душ или поесть. Миранда пыталась вытащить меня поужинать в какое-то «новое классное место», потому что прекрасно видела, что я сейчас с трудом даже дышу от напряжения. Но я наотрез отказывалась — до одури боялась, что, если упущу хотя бы несколько часов подготовки, то это пагубно на мне скажется.

Мистер Харпер, по крайней мере, дал мне три дня отгулов — разрешил не приходить в офис, а готовиться прямо из дома. Слава богу, у него хватило понимания того, что сил собраться и добраться до работы у меня просто не останется. Но босс звонил стабильно три раза в день — иногда реже, иногда чаще, — чтобы в очередной раз напомнить о критической важности данной встречи и проконтролировать, как всё продвигается. То, как я себя при этом чувствую, конечно же, его не волновало от слова совсем.

В итоге к утру четверга у меня нервно дёргался правый глаз, а в венах вместо крови тёк крепкий двойной эспрессо без сахара. Ещё немного, и от стресса я начну физически разваливаться на части… Искренне надеюсь, что это последний раз на ближайшие несколько месяцев, когда мне приходится переживать подобный ад.

Сегодня мне было абсолютно плевать на свой внешний вид — что совершенно на меня не похоже. Единственное, чего мне сейчас искренне хотелось, — это побыстрее со всем этим покончить, завалиться домой ради хорошего, долгого сна, а потом наесться так, чтобы пуговица на штанах не застёгивалась. Я быстро осматриваю себя в зеркале, особо не заостряя внимания на деталях — просто чтобы убедиться, что не похожа на чучело: строгая чёрная блузка, глухая юбка-карандаш в тон и закрытые туфли на толстом, устойчивом каблуке. Волосы я туго собрала в хвост и зацепила их красивым крабиком в виде бантика.

На этих переговорах я планировала быть максимально незаметной. Просто безликой тенью их голосов, не привлекающей к себе абсолютно никакого внимания.

Встреча была назначена на десять, и без пятнадцати девять я уже выехала на место. Американцы сняли один из самых дорогих конференц-залов в элитном бизнес-центре в Сити. Стоило мне переступить порог этого здания, как меня тут же встретила миловидная девушка-администратор и проводила в переговорную. От нахлынувшего волнения у меня мучительно скрутило живот, но я сделала пару глубоких вдохов в слабой надежде на то, что это хоть немного поможет.

Меня завели в просторный зал переговоров с огромными панорамными окнами, из которых открывался вид на пасмурный Лондон. Прямо под нами пролегала оживлённая трасса, но стёкла были настолько толстыми и плотными, что не пропускали внутрь ни единого звука уличного шума. Посередине зала стоял массивный овальный стол из тёмного дерева. А моим рабочим местом оказалась небольшая звукоизолированная стеклянная кабина для переводчиков, расположенная в самом конце помещения. Я проскользнула туда мгновенно, как мышь в нору, разложила перед собой пухлые глоссарии, надела тяжёлые наушники и придвинула к себе микрофон.

Теперь оставалось только успокоиться и настроиться.

Я пыталась читать про себя успокаивающую мантру, делать глубокие вдохи и медленные выдохи, но итог всё равно был одним и тем же: мне ничего не помогало.

Без десяти десять французская делегация вошла в зал, и каждая клеточка моего тела мгновенно натянулась до предела. Никто из троих мужчин в безупречных, супердорогих костюмах даже не обратил на меня внимания, словно я и вправду была для них невидимкой. И слава богу. Наверное. Они заняли места по левую сторону стола, о чём-то переговариваясь на быстром французском. Сквозь стекло я улавливала по губам пару фраз. И когда какие-то из них у меня не получалось с ходу перевести в собственной голове, меня накрывала паника! Липкая, удушающая паника!

А что, если я и на самой встрече так же запнусь и не смогу перевести? Что, если выставлю себя не просто некомпетентной дурой, а ещё и подставлю свою фирму на миллионы? Что, если меня с позором уволят?

Дышать стало критически трудно, и я начала нервно махать на себя рукой, надеясь, что крошечный поток воздуха поможет мне прийти в себя. Но в закрытой кабине он, конечно, почти не ощущался. Чтобы хоть как-то отвлечься и успокоиться, я решила занять дрожащие руки проверкой звука, легонько постучав по микрофону пальцем. Всё работало безупречно.

До начала встречи оставалась ровно одна минута. Американская сторона всё ещё не появилась, и где-то на задворках сознания я уже начала отчаянно придумывать спасительный сценарий, при котором встреча внезапно отменяется, а я со спокойной душой — хотя бы на несколько дней — иду домой отсыпаться. Но такой исход был практически маловероятным, поэтому я обречённо опустила взгляд на бумаги перед собой, пробегаясь глазами по списку сложных юридических терминов и стараясь выровнять сбившееся дыхание.

Все мои жалкие надежды на быстрый конец так и не начавшейся встречи разбил в пух и прах громкий щелчок замка. Тяжёлые двустворчатые двери медленно распахнулись. Разговоры французов мгновенно стихли, и они как по команде поднялись со своих мест, приветствуя принимающую сторону.

А я так и не поднимала взгляда. Мои глаза были намертво прикованы к какому-то длинному слову в словаре, которое уже расплывалось перед глазами. Хоть бы не потерять сознание прямо здесь, честное слово. Всё, что мне оставалось, — покорно ждать, когда они все рассядутся, чтобы нажать на кнопку микрофона и начать переводить банальные приветствия.

В зал зашёл всего один человек — я отчётливо услышала только одни тяжёлые, размеренные шаги. Это было немного странным, потому что со стороны каждой делегации обычно — да практически всегда — приходят по несколько представителей.

А потом, секунду спустя, раздался голос, заставивший меня оглохнуть в то же мгновение:

— Добрый день, господа. Благодарю, что вы приехали вовремя.

Моё сердце просто остановилось — я даже не слышала его стука. В ушах резко зазвенело, а всё окружающее пространство превратилось в сплошной белый шум. Но это длилось всего каких-то три секунды. А потом оно с бешеной скоростью взлетело вверх, сделало больной кульбит и практически с физически ощутимой болью ударилось о рёбра, отчего я непроизвольно согнулась пополам прямо в кресле.

Голос… не могло же мне показаться?

Не могла же моя истерзанная стрессом фантазия так жестоко подставить меня именно в этот момент?

Я сжала край своего стола так сильно, что пальцы мгновенно онемели и побелели. И я медленно, очень медленно, словно во сне, где каждое движение даётся с невыносимым трудом или и вовсе тебе неподвластно, подняла голову и устремила взгляд сквозь стекло своей грёбаной кабинки.

Во главе стола, прямо напротив меня, стоял он.

Тот, чьё имя я боялась даже мысленно произносить все эти три года.

Тот, из-за которого… не помню, сколько долгих ночей я ревела без остановки.

Тот, кто оставил меня три года назад.

Весь оставшийся воздух просто выбило из моих лёгких, будто бы Алекс подошёл ко мне и лично с размаху ударил под дых, когда посмотрел на меня в ответ. Он совершенно не смотрел на эту чёртову французскую делегацию, которой сейчас будто бы вообще не существовало в этом кабинете.

Его пронзительные, потемневшие глаза не отрывались от меня. В них я не видела ни капли удивления или шока. Алекс смотрел на меня так, словно, чёрт возьми, с самого начала точно знал, что синхронным переводчиком буду именно я!

За секунду в моей голове с оглушительным треском сложился весь этот больной пазл: крупная американская юридическая фирма, во главе которой наверняка был Макс, его лучший друг; принципиальные французы, которые внезапно затребовали личную встречу и настаивали на переводчике; тройной тариф; им нужна была именно я, они сразу жёстко уточнили это в письме, хотя в нашем лондонском офисе я и так была единственным синхронистом с французского.

Я не хочу верить, что думаю об этом, но я уверена почти на сто процентов, что всё это мастерски подстроено. Что всё это подстроил он!

Но главный, самый пугающий вопрос только впереди: «Зачем?»

Показывать слабость сейчас перед всеми этими людьми было немыслимой глупостью, но я физически не могла совладать с собой. Моя стрессоустойчивость с треском канула в пропасть. Я бы выдержала наверняка всё что угодно, но только не такую встречу. Не так. И не здесь.

Меня начало колотить так сильно, что ноги стали подкашиваться. Комната перед глазами безжалостно поплыла, но я всё ещё яростно держалась за край стола, до боли ломая ногти, только чтобы не рухнуть на пол. Мне до истерики хотелось сорвать с головы наушники, выбежать за дверь так быстро, как только смогу, а потом сесть на самолёт и первым же рейсом улететь куда угодно, лишь бы подальше от его глаз.

— Mademoiselle? — сквозь ватный шум в ушах донёсся недовольный голос одного из французов.

Работа. Ты на работе, Айви. Соберись. Не думай о нём, прошу тебя! Тебе нужно просто собраться!

— Bonjour, messieurs, — я сделала судорожный глоток спёртого воздуха и заговорила. — Je vous remercie d'avoir accepté cette rencontre en personne.

Я перевела фразу, сказанную Алексом полминуты назад. До боли сжав челюсти, чтобы не расплакаться прямо в микрофон, я крепко зажмурилась, прогоняя напрочь все лишние мысли. Я была уже морально готова к ответному приветствию со стороны французов, но Алекс вдруг властно поднял руку вверх, прерывая их готовящуюся речь:

— Позвольте открыть окно. Душно.

— Permettez-moi d'ouvrir la fenêtre. Il fait étouffant, — на автомате перевела я следом, хоть и немного запинаясь от неожиданности.

Никому из них здесь точно не было душно — я в этом была абсолютно уверена. Помещения перед такими статусными встречами всегда идеально проветриваются сотрудниками центра. А во-вторых, душно быть просто не может, за окном холодный Лондон.

Алекс просто знал... он видел или чувствовал, чёрт бы его побрал, что мне в этой кабине стало невыносимо плохо. Поэтому он и попросил открыть окно, чтобы свежий воздух помог мне прийти в себя и собраться с мыслями.

Зачем?

Ну зачем он всё это делает?

Зачем он вообще появился?

Я точно знала, что это будут самые долгие и самые адские два часа в моей жизни. И я понятия не имею, что произойдёт, когда они закончатся.

***

Алекс

Совру, если скажу, что ехал сюда с абсолютной уверенностью и спокойствием. Нет, сука, всё было совершенно не так. Мои руки могли оторвать руль живьём — настолько крепко они в него вцепились. А где-то на середине пути пальцы начал сковывать мелкий тремор, а к горлу подкатил тяжёлый ком, нахер перекрывая мне дыхание.

Впервые в жизни мне до одури хотелось всё отменить и развернуться обратно домой. Казалось, что принятое мной решение теперь выглядит совершенно неправильным. Безрассудным! И почему Нора, Макс, да та же, мать её, Скарлетт, не остановили меня?! Почему не вдолбили мне в голову, что это может стать фатальной ошибкой?

Всю дорогу я думал о том, как буду себя вести. Вернее, не думал, а агрессивно настраивал себя на львиное, непробиваемое спокойствие. Я чётко понимал, что мне нужно говорить, что делать, а чего лучше не произносить и не делать вообще. Но останется ли весь этот чёртов план в моей голове, когда я наконец увижу её, — это уже совершенно другой вопрос.

Оставив машину на подземной парковке, я нервно вышел из салона, на ходу поправляя лацканы пиджака. Мне хотелось сорвать его с себя, потому что он казался невероятно, удушающе неудобным. Я чувствовал себя в нём как полный идиот. Но, увы, это деловая встреча на высшем уровне, и прийти в повседневной одежде было бы вопиющим неуважением. Мне-то плевать, но, думаю, Максу бы это не понравилось.

Молодая девушка на ресепшене при виде меня мгновенно подскочила со своего места, в спешке бросив телефонную трубку на стол. Она отрапортовала, что все — включая переводчика — уже находятся внутри и ждут только меня.

Включая переводчика… Айви, я искренне надеюсь, что ты когда-нибудь простишь меня за эту самодеятельность.

В том, что она поймёт всё с первой же секунды, как только я переступлю порог этого конференц-зала, не было никаких сомнений. Айви — очень умная девушка. У неё точно получится сложить два плюс два. Заходить внутрь я не спешил: простоял у закрытой двери несколько секунд, вслушиваясь в приглушённые, неразборчивые разговоры французов, чтобы хоть немного унять стук собственного сердца.

А потом всё же толкнул тяжёлые створки, и мой взгляд сразу же принялся искать в кабинете Айви. И когда я нашёл её глазами, мне стало абсолютно насрать на эту встречу, на важных клиентов, на многомиллионный контракт и на всю работу в целом.

Единственное, что сейчас имело для меня значение, — это она. Сидящая в крошечной стеклянной кабинке всего в нескольких метрах от меня.

Айви не обращала на меня никакого внимания, потому что была с головой зарыта в разложенные перед ней бумаги. Но когда я подал голос, всё так же не глядя ни на кого в этом зале, кроме неё, девушка мгновенно замерла.

Она помнит мой голос.

Сначала Айви резко согнулась пополам, и я успел в панике подумать — и почти сорваться с места, — что она прямо сейчас потеряет сознание. Но вовремя увидел, как её тонкие пальцы мёртвой хваткой вцепились в край столешницы. И даже с этого расстояния мне было отчётливо видно, насколько сильно побелели её костяшки.

А затем она медленно подняла голову, и её светлые волосы — запах которых, я мог поклясться, доносился даже сюда, — приоткрыли бледное лицо. Наши взгляды столкнулись сквозь это блядское стекло. Электрический ток прошил меня от самых пяток до затылка, пронёсся через всё огромное помещение и добрался до неё, заставляя девушку ощутимо вздрогнуть.

В её зелёных, широко распахнутых глазах плескался чистый, первобытный ужас, глубокий шок и тотальное непонимание происходящего. Меня буквально сшибло с ног этим взглядом. Взглядом загнанного в угол животного, которое уже готовится к собственной кончине. Я видел, как крупная дрожь с головой накрывает Айви... и, клянусь, мне до безумия хотелось что-то сделать. Подойти? Обнять? Успокоить? Вряд ли это помогло бы сейчас, но инстинкты орали именно об этом.

А ещё невыносимо хотелось вышвырнуть за дверь французов и к чертям завершить эту встречу, когда один из них начал недовольно бубнить и коситься в её сторону, ожидая перевода. Но это чужое недовольство сработало на Айви как отрезвляющий толчок: в следующую же секунду она клацнула на кнопку микрофона и безупречно перевела моё приветствие.

Кто-то из клиентов уже открыл рот, собираясь что-то ответить, но я властным жестом остановил его.

— Позвольте открыть окно. Душно, — произнёс я, и следом из динамиков полился её нежный, чуть дрожащий голос, от которого по моей спине побежали мурашки.

Я прекрасно видел, что Айви плохо, что ей критически не хватает кислорода. И открыть окно — это единственная помощь, которую я сейчас мог ей оказать. Проходит секунд пять — и я занимаю своё место во главе стола. Бледность на щеках Айви всё ещё оставалась пугающей, но дикая паника в её глазах буквально за секунды сменилась холодной, профессиональной отстранённостью.

Она взяла себя в руки. Наверняка в этот момент она думала, что уделывает меня своей показательной стойкостью и железной выдержкой. Но я чувствовал лишь огромное облегчение и гордость за неё, а вовсе не то разочарование, которого она от меня ожидала.

Переговоры длились чуть больше двух часов. И всё это время я изо всех сил старался концентрироваться исключительно на клиентах и договорах, но каждый грёбаный раз, когда в зале звучал её голос, я отправлялся в нокаут. Слушать, как Айви уверенно переводит сложнейшие юридические термины, не запинаясь ни на секунду, — это был экстаз в чистом виде.

К концу второго часа французы довольно кивают. Мы приходим к соглашению, и на бумаге появляются их размашистые подписи, официально скрепляющие многомиллионный контракт.

— Благодарю за эту встречу. Хорошего вам дня, — я стараюсь выдавить из себя вежливую улыбку хотя бы из уважения к тому, что только что благодаря им я заработал для фирмы Макса огромные деньги.

Айви переводит мою последнюю фразу, а затем кнопка микрофона громко щёлкает, отключаясь. Девушка в своей тесной стеклянной каморке сразу же принимается лихорадочно собирать вещи. Да так быстро и нервно, что половина её бумаг просто сыплется со стола на пол — ей, видимо, очень сильно хочется выскочить в коридор вместе с французами, только бы не оставаться со мной наедине. Но её дрожащие руки её же и подводят. Или это снова так иронично вмешивается судьба.

Французы пожимают мне руку и стремительно выходят за дверь в тот самый момент, когда Айви только-только успевает запихнуть свои глоссарии в сумку. Дверь закрывается, и щелчок замка гулким эхом проносится по опустевшему залу. Мы остаёмся совершенно одни.

Я засовываю руки в карманы брюк, чтобы не выдать собственную мелкую дрожь, и медленно поворачиваюсь к ней. В этот момент я вспоминаю строгие слова Норы о том, что не должен её останавливать и препятствовать попытке сбежать, потому что она имеет на это полное право.

Делаю один глубокий, рваный вдох и жду чуда. Я изо всех сил сохраняю холодное спокойствие и внешнее самообладание. Но сейчас, когда я вижу её прямо перед собой, мне кажется, что все эти три долгих года пролетели словно один короткий миг.

Дверь кабинки со скрипом открывается. Айви выходит в зал, но её взгляд намертво прикован к дверям, будто посмотреть в мою сторону будет стоить ей жизни. Ей приходится обходить весь этот массивный стол, включая меня, чтобы попасть к спасительному выходу. И её шаги становятся мучительно медленными для нас обоих.

Не знаю, что я должен сейчас делать. Просто молчать? Не могу. 

У меня совершенно не получается делать вид, что её присутствие мне безразлично.

— Хорошего дня, — небрежно бросаю я, просто потому что не знаю, что ещё могу сказать, чтобы заставить её отреагировать.

Айви проходит мимо меня, крепко прижимая сумку к груди. И она почти уходит — я уже было разочарованно выдыхаю. Но у самой двери девушка резко останавливается и оборачивается на меня. И в этот момент моё сердце просто подпрыгивает к горлу.

— Хорошего дня? — её тяжелая сумка с хлопком летит на стол переговоров. — Это шутка такая, да? 

— Что не так?

То, как она сейчас злится, почти вызывает во мне улыбку. Потому что это означает, что ей не всё равно. Любые эмоции — это яркий показатель того, что она всё ещё что-то ко мне чувствует. И даже если это чистая ненависть — это в тысячу раз лучше, чем равнодушие.

— Что это за спектакль? — Айви решительно подходит ко мне, и из-за высоких каблуков её полыхающие зелёные глаза сейчас находятся прямо на одном уровне с моими.

Я смотрю в них. Долго, жадно смотрю, на секунду уже и забывая, что она только что что-то у меня спросила.

— Нет никакого спектакля. 

— Ты подкупил моего босса? Специально устроил эту встречу? Сделка вообще хотя бы была настоящей?! 

— Я никого не подкупал, — абсолютно спокойно, ровным тоном отвечаю я. — Сделка настоящая. Мне нужен был синхронист в Лондоне, и я нанял его. Наши фирмы с недавних пор плотно сотрудничают. Уверен, ты это знаешь, потому что именно ты переводила для нас текстовый документ. Поэтому за услугами переводчика мы логично снова обратились к вам — для нас это куда выгоднее, чем нанимать кого-то со стороны. Я не виноват в том, что единственный старший синхронист с французского в вашей фирме — это ты. Ты же это понимаешь?

— Нет, — она быстро и агрессивно мотает головой. — Я ни за что не поверю в то, что ты не знал. 

— Я этого и не говорил, — парирую я. — Я знал, что синхронист — ты. Но другого адекватного варианта или выбора у меня просто не было. Это просто работа, Айви.

Она заметно вздрагивает, когда я вслух произношу её имя, глядя прямо в эти зелёные глаза. И в них я отчётливо вижу недоверие и сомнение. Она чувствует во всём этом подвох, и отчасти он действительно здесь есть.

— Значит, только работа? — её идеальная бровь издевательски выгибается. 

А что ты хочешь услышать, Лучик?

— Исключительно, — я медленно киваю и вижу, как она балансирует на самой грани нервного срыва, но потрясающе хорошо держит себя в руках. 

— Хорошо. Тогда хорошо, если всё это — просто работа.

Айви резко разворачивается, подхватывает со стола свою сумку и быстро выходит из зала, оставляя меня в оглушительной тишине и с гулко стучащим сердцем.