Глава 16. Буря

Ад пуст — все бесы здесь 

Площадь будто замерла.

Ветер, ещё недавно лениво перебирающий знамена и траурные ленты, внезапно стих. Тяжелые полотнища обмякли, безжизненно повиснув вдоль столбов, и только редкие, запоздалые колыхания выдавали, что воздух всё ещё движется. 

Это было ожидание, пропитанное напряжением, от которого сжималось горло и становилось трудно дышать. Оно давило на грудь, заставляя сердце биться чаще, но эта давящая неподвижность вот-вот собиралась со звоном треснуть.

— Что ты несёшь? — вспылил Цзян Чэн, и его резкий голос вмиг разорвал хрупкое оцепенение.

Звуки, наконец, прокатились по толпе, и гул с каждой секундой всё крепче набирал силу. Заклинатели переглядывались, наклонялись друг к другу, шептали, и в этих шепотах уже слышалось не просто удивление, а любопытство. Жадность до скандала. До крови.

— Почему он отнекивается? 

— Быстрее бы было просто сразиться, разве нет?

— Что он скрывает?

— Вэй Усянь? 

— Вэй Усянь, он…

Площадь, ещё совсем недавно служившая местом памяти и тихого скорбного поклонения павшим, теперь изменилась до неузнаваемости. Она больше не была местом, где чтят мёртвых. Она стала местом суда. Взгляды — десятки, сотни взглядов — были устремлены в сторону одного лишь человека, а голоса перебивали друг друга, звуча все решительнее и настойчивее.

Вэй Усянь стоял неподвижно в самом центре тесного кольца —  в самом сердце надвигающейся бури. Черные одежды почти сливались с тенями, ложившимися на камень, и от этого его фигура казалась ещё более отстраненной, почти нереальной, как чуждая деталь в этом и без того искажённом мире.

Всё происходящее ощущалось странно.

Казалось, сама реальность дала трещину и теперь медленно расходилась, обнажая что-то более тёмное и уродливое под привычной поверхностью. Лица вокруг теряли чёткость, расплывались, превращаясь в пятна — жёлтые, пурпурные, белые. Звуки сливались в гомон, вязкий и глухой, как если бы он доносился издалека.

Слова теряли смысл. Выражения — значение. И только одно оставалось ясным — он терял время.

Мысль о Цзян Яньли прошла сквозь него холодным лезвием, от которого заканчивался воздух и дыхание прерывалось. Она прорезала всё, вытесняя шум, вытесняя лица, вытесняя даже этот давящий круг людей вокруг. Где-то там, спрятанная ото всех, далеко от этой площади, от этого гнева и этой бессмысленной жестокости, она лежала на грани между жизнью и смертью.

А он… Он застрял здесь. Среди подозрений, обвинений и пустых, бессмысленных проверок, которые лишь отнимали драгоценные мгновения. Секунды уходили, неумолимо просачиваясь сквозь пальцы, как песок, и в этой толпе он впервые за долгое время почувствовал безысходность.

Пока Вэй Усянь молчал, вперёд вышел Лань Цижэнь. Его белоснежные одежды почти светились на фоне мрачной толпы, но лицо оставалось суровым и напряженным.

— Золотое ядро Вэй Усяня ограничено, — произнес он холодно, четко, чтобы услышали все. — Именно поэтому нет никакого смысла в этой проверке.

— Ограничено? — мягко переспросил Цзинь Гуаньяо.

Он стоял чуть в стороне, словно не желая привлекать к себе лишнего внимания, но на деле все взгляды неизбежно тянулись к нему. Его улыбка оставалась безупречной. 

— И чем же? — добавил он, слегка склонив голову. — На торжестве, насколько я помню… на нём действительно были оковы.

Лань Цижэнь нахмурился сильнее.

Взгляды тут же устремились к запястьям Вэй Усяня, обнаженным из-за задранных широких рукавов. На бледной, почти прозрачной коже темнели въевшиеся печати, тонкие, будто прожжённые изнутри линии, уродливо переплетающиеся под кожей. Но никаких оков не было. Ни железа, ни цепей.

— Вэй Усянь! — раздался резкий оклик.

Головы снова повернулись к нему, пристально всматриваясь — впились в фигуру в черном с той выжидательной, хищной настороженностью, с какой коршуны наблюдают за добычей, ещё не решаясь броситься, но уже уверенные в исходе. Кто-то едва заметно подался вперед. Кто-то, наоборот, отступил на полшага, не желая оказаться слишком близко.

Вэй Усянь медленно сжал челюсти. Он не отвел взгляда, не попытался оправдаться, не сделал ни одного лишнего движения — лишь на долю мгновения задержал дыхание… И, не произнеся ни слова, одним плавным отточенным движением выхватил Суйбянь из ножен.

Сталь безжалостно сверкнула.

Этот звук — чистый, звенящий — вспорол густой воздух площади, прорезая саму тишину. Он отозвался в камне, в сжатых пальцах нахмурившихся заклинателей, нервно ожидающих подвоха. 

Рукоять меча Вэй Усяня легла в ладонь так, будто никогда её не покидала. Пальцы уверенно сомкнулись вокруг эфеса, и в этом жесте не было ни сомнения, ни напряжения. И на одно короткое мгновение всё стало казаться… правильным.

Но это ощущение длилось недолго. Потому что что-то всё равно было не так.

Старейшина Илина стоял, слегка расслабив плечи, почти небрежно, как человек, оказавшийся на очередном представлении по фехтованию, а не стал объектом линчевания, где каждое движение могло стать последним. Ханьфу мягко струилось вдоль тела, обманчиво плавно, почти текуче, пряча затаившуюся опасность.

Ветер коснулся его волос.

Тёмные пряди дрогнули, и ало-красная лента вспыхнула за спиной, прорезая серость площади, как свежий след крови. Лицо его оставалось спокойным: легкая усмешка скользнула по губам — едва заметная, почти лениво-насмешливая, буто всё происходящее действительно забавляло его. Но эта улыбка не доходила до глаз.

Глаза были другими. Темными. Тяжелыми. Глубокими до той степени, что казались бездонными.

Толпа на мгновение замерла. А затем зашепталась ещё громче.

— Он держит меч…

— Значит, не врёт?

— Или притворяется?

— К чему это представление? — зло усмехнулся Вэй Усянь, лениво прокручивая Суйбянь в руке.

Лезвие описало короткую дугу, разрезая воздух с тихим свистом. Тяжесть меча была такой родной, такой приятной… на одно короткое мгновение это ощущение отозвалось в теле чем-то забытым, почти болезненным, как память о том, кем он когда-то был. Но это мгновение исчезло так же быстро, как и появилось. На лице осталась лишь насмешка. Именно она и стала последней искрой. Эта нарочитая легкость, эта наглая, почти вызывающая уверенность в ситуации, где любой другой уже дрогнул бы, резанула по нервам сильнее любого оскорбления.

— Да как ты смеешь! — рванулся вперёд Цзинь Цзысюнь.

Его лицо исказилось, и злой истеричный гнев выплеснулся наружу. Он уже занёс руку, готовый броситься вперёд, но его резко дёрнули назад.

— Достаточно! — вспыхнул Цзинь Цзысюань, с силой сжав его рукав.

— Если он действительно может помочь Яньли, то давайте хотя бы…

Но договорить он не успел.

Крики, возмущение, выкрики, звон металла — всё смешалось в единый, тяжёлый поток, который обрушился со всех сторон.

— Пусть сразится!

— Он врёт!

— Трус, который прячется за словами!

Площадь дрожала. И в этот момент Цзян Чэн сорвался.

Он резко шагнул вперед, и Саньду резво выскользнул из ножен.

Лезвие блеснуло.

И в следующую секунду Цзян Чэн рванулся к Старейшине Илина. Удар был направлен точно в него, чтобы раз и навсегда оборвать всё, что связывало их прежде.

***

Вэй Усянь не поднял меч.

Он даже не попытался блокировать.

В последний момент его тело сдвинулось в сторону, но за этой внешней небрежностью скрывалась предельная сосредоточенность, натянутая, как струна гуциня. Лезвие Саньду прошло мимо, разрезало лишь воздух и край черных одеяний, оставив после себя тонкую, почти невидимую рябь, словно само полотно пространства на мгновение дрогнула от силы удара.

Шаг. Поворот.

Еще одно движение — и он уже вне траектории следующего удара.

Вэй Ин уклонялся. Легко, почти красиво. В его движениях сохранялась та самая грация, которая всегда восхищала — плавность, с которой он уходил от удара, точность, с которой просчитывал расстояние, умение чувствовать противника ещё до того, как тот завершит движение.

Но не отвечал. Ни одной попытки контратаковать. 

Суйбянь всё еще был в его руке — всё выглядело так, будто стоит ему только захотеть, и клинок оживет, вспыхнет духовной энергией, ответив на зов хозяина. Но этого не происходило. Меч оставался… просто мечом.

Толпа негодовала.

— Он не дерётся!

— Он избегает!

— Это высокомерие! 

— Нет, он просто трус!

— Боится!

— Даже меч поднять не может!

В злых криках, обрушивавшихся со всех сторон, постепенно начала проступать хищная насмешка. Она проскальзывала между словами, разрастаясь, как темное пятно, и уже не скрывалась. Чужая слабость — или то, что принимали за неё — забавляла, разогревала… подстегивала толпу, превращая напряжение в нечто более опасное.

Атаки Цзян Чэна стали быстрее и жестче.

Он наступал, не давая Вэй Усяню ни пространства для маневра, ни времени. Каждый его шаг был точен, каждый выпад выверен до предела — он не давал даже возможности передохнуть, позволяя ярости управлять собой. Не оставлял ни единой паузы, в которой можно было бы спрятаться.

Удары сыпались один за другим, сливаясь в непрерывный безумный поток, словно сама буря обрушилась на одну точку. В каждом из них чувствовалась сила, подпитанная гневом, обидой и чем-то еще, что копилось годами и теперь, наконец, находило выход.

И каждый раз мимо. Это было невыносимо.

Вэй Усянь ускользал.

Легкий поворот корпуса, едва заметный шаг назад —  движения, которые выглядели лениво, но при этом неизменно уносили его из-под удара. Иногда расстояние между лезвием и его телом сокращалось до опасного предела. Саньду проходил впритык, и его холод стали касался кожи, оставляя после себя незаметное жжение. Порыв воздуха срезал пряди волос, черные нити соскальзывали вниз, падая на каменные плиты. 

Ещё немного — и кровь. Но этого «немного» не происходило.

Вэй Усянь не выглядел растерянным или испуганным. Казалось, он намеренно держал себя в рамках, не позволяя чему-то вырваться наружу. Словно бой, в который его втянули, был для него не схваткой, а чем-то, что нужно… переждать.

И это чувствовалось. Толпа уже не просто злилась, она начинала понимать, что что-то здесь не так. Что перед ними не обычный бой. Что человек, стоящий в центре, ведет себя не так, как должен вести себя тот, кого загнали в угол.

Это понимание было смутным, расплывчатым, но от этого не менее тревожным. Оно вызывало раздражение, перерастающее в агрессию, потому что неизвестность всегда злит сильнее, чем очевидная угроза.

А Цзян Чэн…

Он не получал ответа.

Перед ним была лишь фигура, которая снова и снова убегала, исчезая с линии атаки в последний момент.

И это сводило с ума.

Потому что в этом ускользании было что-то до боли знакомое. Что-то, от чего хотелось отвернуться, и в то же время невозможно было не видеть. Снова и снова.

Этот Вэй Усянь.

Тот самый, который всегда шел против.

Который даже сейчас всё равно умудрялся стоять перед ним так, будто всё происходящее не имело значения.

Будто он выше этого. Будто он смеётся.

Он глумится? Издевается? 

— Сражайся! — кричит Цзян Чэн, делая выпад. — Ты, предатель, сражайся!

И тут. Звон ударяющихся клинков. А после… пустота.

Цзян Чэн резко отступил.

Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни один жест не выдал того короткого, почти незаметного замешательства, которое всё же мелькнуло в глубине его взгляда. Но этой доли мгновения оказалось достаточно.

Из круга вырвался заклинатель. По тёмно-зелёным одеждам и тяжёлой поступи было ясно: клан Не. Он двигался резко, без лишних раздумий, словно сам звук стали в руках Вэй Усяня стал для него приказом к атаке.

Меч взвился. Воздух рассекло короткое, свистящее движение.

И в ту же секунду раздался еще один звук столкновения.

Вэй Усянь не успел отступить — слишком близко, слишком внезапно. Он поднял Суйбянь на этот раз инстинктивно, встречая удар.

Сталь ударилась о сталь. Звук получился оглушительным, и разошелся по площади тяжёлой вибрацией. В ушах на мгновение зазвенело, и этот звон, казалось, не стихнет никогда, продолжая навязчиво отдаваться где-то внутри.

Заклинатель из клана Не дёрнулся.

— У не… него… — слова застряли у него в горле.

Вэй Усянь не дал ему закончить.

Его движение было резким, почти грубым — не изящный приём заклинателя, а прямой, жесткий толчок. Он шагнул вперёд, сбивая противника обухом клинка с равновесия, и тот, не удержавшись, запнулся о собственные одежды. Падение вышло неловким, но его было достаточно, чтобы незнакомец временно замолк.

И именно в этот короткий промежуток — в ту самую паузу, когда даже ветер задержал дыхание — раздался другой звук.

Чистый. Резкий.

Вэй Усянь едва успел повернуться, и Суйбянь взметнулся, встречая очередной удар. В следующий миг сталь столкнулась вновь, но на этот раз иначе. Это был удар человека, который знал, куда бьет. 

Сделавшим взмах бы Цзинь Гуанъяо.

И сила, вложенная в клинок, оказалась достаточной, чтобы отбросить Вэй Усяня назад. Удар прошел по руке тяжелой вибрацией, отдаваясь в плечи, в спину, заставляя мышцы непроизвольно напрячься. Шаг — один, второй — он отступил, удержав равновесие, но все же был вынужден уступить пространство.

На этот раз его лицо изменилось, улыбка исчезла, словно её никогда и не было. Черты заострились, взгляд стал жестче — в нем вспыхнуло что-то бездонно темное. Раздражение, гнев, а под ними мелькнула тень… 

— У него нет духовной силы! — выкрикнул Гуанъяо. — А это значит…

Слова подхватили. Они разлетелись, как искры, мгновенно разгораясь в огонь.

— …нет золотого ядра!

— У него нет ядра!

— Это обман!

— Это…

Шепот и крик, злость и почти истерическое возбуждение смешались воедино, словно сама площадь обезумела.

— …нет золотого ядра, — прошептал Цзян Чэн, не размыкая губ.

Его слова утонули в десятках других, растворились в общем шуме, но для него самого прозвучали слишком ясно. В этот момент всё наконец встало на свои места, как куски мозаики, которые долго не складывались в единый рисунок.

Его взгляд дрогнул. Он смотрел на Вэй Усяня — на человека в черном, стоящего перед ним с мечом в руке, с той самой техникой, которую невозможно было забыть… с тем же лицом, тем же выражением, той же привычной небрежной осанкой, с…

— У него нет Золотого Ядра!

Эхо прокатилось по площади, и Вэй Усянь опять перестал различать реальность. Звуки отдалились, растянулись, словно его погрузили в ледяную толщу. 

Лица вокруг начали терять четкость, расплываясь, сливаясь в бесформенную массу. Темные пятна вытягивались, искажались, превращаясь в нечто нечеловеческое. Они больше не были людьми. Просто густые пятна, терявшие краски и пропитанные злостной Ци, от которой хотелось отступить, но некуда.

Из этой массы выделялись лишь рты. Открытые. Искаженные. Они двигались, обнажали клыки, выплёвывая слова, которые уже нельзя было разобрать, но которые всё равно били — снова и снова.

Суйбянь выскользнул из его пальцев, и металл глухо ударился о камень.

— Он уничтожил его!

Голоса тянулись к нему, как длинные когтистые лапы, пытаясь достать. Они цеплялись за воздух, будто могли и вправду коснуться, разорвать, втащить его в эту черную массу. И Усянь отступил, пользуясь тем, что кольцо разжалось. Он помнил, что за его спиной был край, а за ним — пропасть.

— …ради Тёмного Пути!

Обрывки фраз долетали, ударяя наотмашь. И дрожь вдруг неконтролируемо поползла по спине.

— Ради силы! 

— Обменял Золотое Ядро на орду мертвецов!

Свист!

В этот момент под ребрами вдруг что-то вспыхнуло. Тело непроизвольно дернулось. Вэй Ин опустил взгляд, видя наконечник стрелы, древко, дрожащее от удара. Кровь медленно пропитывала ткань, расползаясь невидимым темным пятном по черному. И его самообладание окончательно лопнуло. 

В этот момент что-то внутри него треснуло. Это не было мгновенным разрушением, не было окончательной гибелью, но именно в этой трещине, в этом едва уловимом внутреннем сдвиге скрывалось нечто куда более опасное, потому что назад пути уже не оставалось.

Мир вернулся резко, будто его с силой вытолкнули из темноты обратно в ослепляющую реальность. Звуки ударили сразу со всех сторон, слишком громкие, слишком резкие, слишком настоящие; лица обрели четкость, и каждое из них оказалось направлено на него, пристально, без тени сомнения. Это были люди — не безликая масса, не тени, не порождения воспалённого сознания, а заклинатели, живые, дышащие, с узнаваемыми чертами, с теми самыми глазами, в которые он когда-то смотрел.

Он знал их.

С некоторыми из них он стоял плечом к плечу в бою, ощущая рядом чужую духовную энергию. С другими он делил ночные разговоры у костра, слушая усталый смех после тяжёлых сражений, позволяя себе редкие мгновения покоя. С кем-то пил, празднуя победы.

И теперь именно эти люди стояли перед ним. Смотрели. Судили. Загоняли.

И это было хуже всего.

Не Темный Путь, не сила, которую они так боялись и презирали, не призрачные ужасы, которыми они пугали сами себя, и даже не судьба, на которую так удобно списывать чужую жестокость — нет, всё это сделали люди. Те самые, что когда-то называли его своим.

Каждый их взгляд ощущался как приговор, вынесенный без права на защиту. В этих взглядах не было попытки понять, не было даже тени доверия. Каждое слово, брошенное в его сторону, било, как плеть, не оставляя пространства для ответа, для объяснения, для правды, которая здесь уже никого не интересовала. Даже дыхание рядом с ними казалось чем-то преступным — само его существование в этом круге уже было нарушением, за которое следовало расплатиться.

Они наслаждались.

В их глазах мелькало то самое выражение, которое невозможно спутать ни с чем другим — голодное возбуждение, рождающееся в тот момент, когда толпа чувствует слабость. Они увидели кровь, увидели рану, увидели, что он не так неприкосновенен, как им хотелось бы думать, и этого оказалось достаточно, чтобы их страх начал превращаться в жестокую радостную уверенность.

Они решили, что он уже сломлен Решили, что победили.

Как они смеют.

Как они смеют втягивать его в этот фарс, в этот извращенный спектакль... Это был не суд — это была казнь, тщательно замаскированная под справедливость, грязная, жалкая, лишённая чести.

И именно в этот момент рука поднялась сама.

Вэй Усянь резко выдернул стрелу из-под ребер, и резкая боль пронзила тело, разошлась по груди горячей волной, но он даже не дрогнул, будто это ощущение больше не имело над ним власти. Кровь тут же выступила сильнее, но он не обратил на это ни малейшего внимания.

Пальцы сжали древко, и в следующее мгновение он метнул его обратно. Стрела прорезала воздух коротким свистом, таким резким, что он на мгновение перекрыл общий шум, и врезалась в цель без малейшего отклонения.

Заклинатель, стоявший с натянутой тетивой, не успел даже осознать, что произошло. Его лицо всё еще сохраняло прежнее горделивое выражение, когда тело дернулось от удара. Глаза расширились, но в них уже не было ни гнева, ни решимости, только пустота, в которую он провалился мгновенно и безвозвратно.

Пустивший стрелу в Старейшину Илина юноша упал замертво.