Глава 16

В течение двух недель Эрин только и делал, что искал документы и играл в ракетбол.

Этим и занимались все они — помимо своей основной работы, которая не стала второстепенной. Они искали документы, поддерживали регулярную ротацию игр с правлением, а ночью падали в кровати без сил. Большую часть поисков приходилось вести на работе, потому что они не могли придумать, где ещё могут находиться эти документы. Саймон меньше всех мог искать во время работы, так как медсёстры должны подменять друг друга, когда есть свободное время. Последнее, что им нужно, — чтобы кто-то заметил, что он делает, и привлёк внимание к их замыслу. Джек и Джаред продвинулись ненамного дальше, поскольку поиски означали либо вторжение в зоны с документами, куда сотрудникам вход запрещён — задача, которую взяли на себя Ник и Эрин, — либо наведение справок, что рискованно и может вызвать подозрения. Оуэну везло меньше всех, потому что никто не хотел с ним разговаривать.

В конце концов успех пришёл к Джареду — с его свиданием с аукциона.

Гретта решила отложить свой «купон», как она это называла, до свадьбы внучки в мае. Не прошло и половины вечера, как Джаред начал рассылать сообщения с красной тревогой, созывая остальных в дом. Когда его машина наконец въехала на подъездную дорожку в конце вечера, он припарковался кое-как и побежал на кухню.

— Я знаю, где записи, и у них почти наверняка есть всё, что нам нужно. — Джаред вцепился в край кухонной стойки, вибрируя от возбуждения. — Вы не поверите, что знает эта женщина. Я начинаю думать, что Святой Анной управляла мафия, пока ты не появился, Ник.

Он рассказал им, как весь вечер очаровывал невесту и танцевал со всеми родственницами Гретты. Затем его спутница заговорила о своём недавнем уходе на пенсию из «Шоу Акаунтинг». 

Оуэн насторожился.

— Эй, это не та фирма, которая вела больничную бухгалтерию до того, как Ник стал президентом?

Эрин кивнул.

— Да. Когда он пришёл, у нас была внутренняя проверка, и Ник велел им прекратить, потому что не было необходимости использовать внешних подрядчиков для такого количества вещей.

— Уверен, именно так и начались финансовые махинации бывшего президента, — добавил Ник. — Жаль только, что я не попросил старые документы, когда меня только наняли. Когда я на днях звонил им, мне сказали, что они были уничтожены давным-давно.

Джаред поднял руку.

— По словам Гретты, это не так. Она говорит, что в подвале есть коробки с документами, полные платёжных ведомостей и прочего.

Эрин не мог в это поверить.

— Почему они это скрывают? Почему не вытащили их, когда расследовали дело бывшего президента и директора по персоналу? Они могли бы собрать более убедительные доказательства.

— Она дала мне понять, что старший Шоу, который уже умер, был в сговоре с бывшим президентом. Она случайно наткнулась на документы однажды, и Шоу вынудил её уйти на пенсию, дав на прощание немного денег за молчание. Она тогда промолчала, но ей понравилось делиться со мной сплетнями, потому что я умею разговорить людей, а теперь это всё кажется древней историей. — Джаред усмехнулся. — Она клянётся, что сын Шоу, который сейчас управляет фирмой, понятия не имеет, что у него в подвале. Старший Шоу сказал своим приятелям в правлении, что избавился от всего, но не избавился. Видимо, он ненавидел уничтожать документы. Подвал — это море барахла, и она сомневается, что сын что-то выбросил, когда его отец умер в прошлом году. Это не в его стиле.

— То есть ты хочешь сказать, что никто, кроме нас, не знает, что эти документы там? — спросил Саймон.

— Именно это я и говорю. — Джаред протянул руки. — Ну и находка, а?

Ник скрестил руки на груди.

— Я знал, что мой предшественник и другие члены администрации были не совсем этичны, но это может подтвердить совершенно новый уровень коррупции. И ответы могут ждать нас в этих документах.

Джек приподнял бровь.

— Мне трудно поверить, что президент правления не знал об этом, учитывая, как он крепко держит руку на пульсе.

Эрин уставился в пол. Знал ли его отец? Знал ли он обо всём этом и закрывал глаза?

— Думаю, мы ничего не можем знать наверняка, пока не увидим, что они содержат, и не узнаем, какой член правления работал с главным врачом.

Пожалуйста, пусть это не будет мой отец.

— Но как нам добраться до документов? — Саймон задумчиво постучал пальцем по щеке. — Ник мог бы попросить показать их, но ему могут так же легко отказать, тем более что они, вероятно, не поверят, что они у них есть. Они уже однажды сказали ему, что документы уничтожены.

— Нужно, чтобы Оуэн попал внутрь. — Джаред потер руки. — Он быстрее всех пролистает документы и найдёт то, что нам нужно.

— Я тоже хочу там быть, — сказал Ник. — Это моя больница.

— Я не собираюсь участвовать в незаконном проникновении, — заявил Джек.

Оуэн почесал подбородок.

— Нет, думаю, из тебя выйдет лучшая приманка, Джек. Всё, что мне нужно, — это попасть в подвал и начать просматривать документы. Как только мы найдём что-то компрометирующее, всё кончено. Даже если они нас выгонят.

Саймон поморщился.

— Нам нужен план получше.

Джаред кивнул на календарь.

— Помните: Джон Джин возвращается завтра. Он остаётся нашим главным препятствием для разоблачения. Будьте начеку. Я предлагаю пока отложить это и вскоре снова собраться.

Все согласились. Пожелав Джареду спокойной ночи, Оуэн и Эрин ушли в его комнату. Там они устроились в постели, обнявшись, и Эрин положил голову на плечо Оуэна. 

Оуэн погладил волосы Эрина, запутываясь пальцами в кудрях.

— Волнуешься из-за возвращения отца?

Эрин нервничал уже больше недели.

— Он и раньше со мной не разговаривал, так что сомневаюсь, что будет сейчас.

Оуэн запечатлел поцелуй на лбу Эрина.

— Я знаю, тебе хочется, чтобы он с тобой заговорил.

Эрин повернул лицо к груди Оуэна и поцеловал вьющиеся волоски, медленно скользя губами вниз.

Хватка Оуэна на его голове изменилась.

Они занимались любовью не каждую ночь, часто просто касаясь друг друга в темноте. Иногда ночи были такими — медленный, ленивый обмен поцелуями и прикосновениями. В эту ночь Оуэн притянул Эрина к себе, перекатил его под себя, скользя их членами в чувственном ритме, и погрузил язык в его рот. Без слов он украл тревоги и страхи Эрина о том, что может принести следующий день, о том, что расследование может раскрыть об его отце. На мгновение они были только вдвоём, погружённые в идеальное удовольствие.

На следующий день Эрин надел свой сине-серый костюм с ярким оранжево-красным галстуком, от которого ему стало хорошо, и пару носков Оуэна — с падающими звёздами. Он позавтракал и поехал один, так как Оуэн уже ушёл на раннюю операцию. Поприветствовав помощницу Ника и забрав почту, Эрин пошёл в свой кабинет, полный решимости провести хороший день, несмотря ни на что.

В его кабинете ждал отец.

Эрин остановился в дверях, настолько поражённый, что чуть не выронил почту. Он взглянул на Венди, которая, по идее, должна была предупредить его, если у него посетитель. Она виновато отвела взгляд.

— Зайди и закрой дверь.

Эрин подчинился, не зная, что ещё делать. Он не мог удержать ни одной мысли, в голове все смешалось. Был ли его отец причастен к тому, что они расследуют? Пришёл ли его отец, чтобы остановить его? Совершил ли его отец что-то незаконное? Приведут ли его действия к тому, что отца посадят? 

Украл ли его отец все эти деньги из больницы? Вот как Эрин смог учиться?

Джон Джин оттолкнулся от края стола Эрина и уставился на сына.

— Я устал ждать, пока ты образумишься. Я предполагал, что по возвращении обнаружу, что тебе надоел этот фарс с сыном Ганьона, но вместо этого слышу, что ты принимал его в нашем доме.

Сыном Ганьона? Какое странное обращение к Оуэну. Эрин хотел возразить, что это не фарс, совсем нет, но прежде чем он успел собраться с мыслями, отец заговорил снова.

— Теперь я слышу, что ты с его друзьями подлизываешься к членам правления, и этот жалкий главный врач делает то же самое. Не знаю, в какую игру ты задумал сыграть, но она окончена. Уйди оттуда и вернись домой. Перестань видеться с Ганьоном. Перестань совать нос в дела правления. Делай ту работу, которую я тебе поручил, так, как я велел, иначе будешь иметь дело с последствиями. Я ясно выразился?

Нет.

Отрицание не сходило с языка. Присутствие отца заморозило его, украло слова, приковало взгляд к полу.

Джон Джин шагнул ближе, понизив голос.

— Ты не представляешь, во что ты ввязываешься. Держи голову низко и не влипай в неприятности. — В его тоне появилась насмешка. — Не знаю, насколько серьёзно всё это с Ганьоном, а насколько шутка, но это абсолютно точно должно прекратиться.

Нет. Ты не можешь отнять его у меня. Он не принадлежит тебе. Как и я. Но слова оставались запертыми внутри Эрина, пока он съёживался перед отцом.

Дверь открылась, и одновременно Ник крикнул:

— Эрин.

Голос Ника в дверях разрушил отцовские чары. Эрин отступил, всё ещё дрожа.

— Д-да?

Игнорируя Джона Джина, Ник стоял в дверях и смотрел на Эрина так, будто не застал их за тем, как Джон Джин запугивает своего сына.

— Я хочу как можно скорее просмотреть личные дела, которые ты положил мне на стол на прошлой неделе. — Он коротко кивнул отцу Эрина. — Джон Джин. Надеюсь, вы хорошо съездили.

Ник ушёл, оставив дверь широко открытой.

Джон Джин направил палец на сына и собрался уходить.

— Я буду ждать тебя дома. Тебе не понравятся последствия, если я не увижу тебя там сегодня вечером.

Не ответив, Эрин смотрел, как он уходит. Когда опасность миновала, он сполз в кресло перед своим столом.

Ник вошёл в комнату, закрыл дверь и присел перед Эрином, пристально глядя на него.

— Ты в порядке?

Эрин кивнул, потирая висок и опираясь на стол.

— Я не был готов. Я не мог сказать ему ни слова.

— Я сделаю Венди строгий выговор за то, что она впустила его. — Черты Ника окаменели. — Чем больше мы узнаём об этом хищении, чем глубже мы понимаем эту коррупцию, тем меньше я могу сидеть сложа руки и ждать. Мне надоело, что все думают, будто он управляет этой больницей. Я закончил играть осторожно. Если я предприму решительные действия и потеряю работу, значит, я потеряю работу. Я лучше сделаю это, чем буду марионеткой, над которой они смеются. Не для этого меня воспитала моя семья.

Слова Ника преследовали Эрина остаток утра, пока он пытался вернуть себе душевное равновесие и заниматься своими делами. Не для этого меня воспитала моя семья. Кем же тогда воспитали его, Эрина? Кто его воспитал? 

За какой моральный принцип из своего воспитания он должен держаться? За печальное воспоминание о своём одиночестве?

Он уже собирался идти на обед, когда дверь снова открылась, впустив запыхавшегося Оуэна, всё ещё в медицинской форме, с хирургической маской, спущенной на подбородок, и шапочкой набекрень.

— Я слышал, он был здесь. — Оуэн бросился к Эрину, вставая на колени и беря его за обе руки. — Ты в порядке? Что он тебе сказал?

Сдерживаемые весь день слёзы Эрина наконец готовы были хлынуть. Он вытер глаза на случай, если они всё же выступят.

— Я в порядке. Он сказал мне перестать совать нос в дела правления, перестать видеться с тобой и вернуться домой.

Оуэн сжал руки Эрина крепче.

— Я не перестану с тобой видеться, и я не хочу, чтобы ты возвращался домой.

Эрин улыбнулся, и тогда одна слеза всё же выкатилась.

— Я знаю. — Он погладил Оуэна по щеке.

— Я поговорю с ним, если хочешь. Я скажу ему, чтобы он отстал и оставил тебя в покое. Я пойду прямо сейчас. У меня есть время до следующей операции. Я слышал, он всё ещё в здании.

Сердце Эрина переполнилось любовью, и он понял ответ на свой прежний вопрос. Вот за что он будет держаться. Не только за Оуэна, но и за эмоции и личные качества, которые он приобрёл, будучи с Оуэном, — те, которые никуда не денутся, что бы ни случилось между ними. Уверенность в себе. Любовь к себе.

Себя. Я буду держаться за себя.

Эрин взял лицо Оуэна в ладони.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Оуэн поцеловал его ладонь. — Это значит, что ты хочешь, чтобы я с ним разобрался? 

Эрин поцеловал его в нос.

— Это значит, что я хочу, чтобы ты вернулся на работу и не был арестован.

Оуэн поморщился.

— Обещаю тебе, Эрин. Я сделаю так, чтобы с тобой ничего не случилось, чтобы тебя больше никогда не обижали.

Эрин соскользнул с кресла в объятия Оуэна, позволяя ему повалить их обоих на пол.

Я обещаю тебе то же самое, безмолвно поклялся Эрин, теряясь в поцелуе.

Им потребовалось несколько дней, чтобы разработать план, но к десятому мая он был готов. Оуэн считал его немного бестолковым, но, если он приведёт к результату, он согласится на что угодно.

Джаред предложил их рабочий проект, когда они сидели за столом в доме Оуэна и Джареда.

— Ключ к тому, чтобы Оуэн попал в подвал, — это отвлечение. Если мы с Джеком и Саймоном зайдём и скажем, что хотим нанять личных бухгалтеров, мы займём Шоу и хотя бы нескольких сотрудников. А теперь, Ник, если вы с Эрином войдёте одновременно и скажете, что у вас есть вопросы о том, как велись дела, когда Шоу управлял больничными счетами, это должно заставить остальных заметаться.

Джек нахмурился.

— Но разве это не вызовет подозрений?

Джаред поднял палец.

— А, видите, тут становится интересно. Я попросил Гретту нарисовать план офиса. Нам нужно, чтобы Оуэн прошёл по коридору к туалетам, и он сможет проскользнуть в подвал, пока мы будем выигрывать время. Мы останемся наверху и серьёзно поговорим с сыном, который будет всё отрицать. Если Оуэн ничего не найдёт или найдёт только начало нового следа, он выйдет, и мы уйдём. Если он найдёт джекпот, мы устроим разоблачение и вызовем полицию.

Глаза Саймона расширились.

— Полицию? Серьёзно?

— Конечно. Это же хищение. — Взгляд Джареда стал жестким. — Это не может остаться безнаказанным.

Эрин выглядел зелёным, когда Ник поднял руку.

— Не знаю, нужны ли нам две разные схемы: Джек и Джаред говорят с бухгалтером, а я прихожу задавать вопросы.

— Думаю, он говорит это, чтобы у нас был предлог присутствовать, — предположил Джек.

Джаред пожал плечами.

— Виновен.

Саймон постучал пальцем по столу.

— Самое главное — это чтобы Оуэн попал в подвал. Я предлагаю, чтобы Эрин пошёл с ним, чтобы он не управлял всем в одиночку. Не уверен, какое оправдание мы придумаем для присутствия Оуэна — может, он тоже ищет бухгалтера? Может, скажем, что все врачи этим интересуются, а вы — представители? Это шатко, но если Джаред это продаст, они могут купиться. Затем приходит Ник и всех расстраивает, и, надеюсь, вскоре после этого у Оуэна будет дымящийся пистолет.

— Это не может быть так просто, — сказал Джек.

Оуэн согласился. Но это был план, а лучше хоть какой-то план, чем никакого.

Джаред договорился о встрече раньше, чем они ожидали: тринадцатого мая, и, каким-то чудом, они все смогли отпроситься из больницы.

— Это судьба, — провозгласил Саймон.

Это было чем-то, но Оуэн ещё не знал, чем именно.

Вечером накануне встречи он был неспокоен и поехал покататься и подумать.

Он знал, что Эрин нервничает, не окажется ли его отец замешанным в этих документах. Оуэн чувствовал, что должен утешить своего возлюбленного, но не знал как. Он не понимал этого желания реабилитировать Джона Джина.

Или, признал он, проезжая по Бэйвью-парку в третий раз, если быть честным с самим собой, возможно, в глубине души он тоже тосковал по родителю, который мог бы вернуться из тьмы. Возможно, несмотря на всю свою терапию и тщательное упорядочивание гнева и чувств, создание новой семьи и уверения себя, что ему не нужны чудовища, разрушившие его детство… возможно, больше всего Оуэна убивало то, что иногда он всё равно хотел, чтобы они были с ним, по крайней мере, как идея. Чтобы иногда его телефон звонил и у него был родитель, с которым можно поговорить, или чтобы его позвали помочь с общественным мероприятием или передвинуть диван. Чтобы по праздникам его тянуло к какому-то первобытному ядру, к которому он принадлежал по крови.

Семья. Неважно, как сильно ты их проклинаешь и пытаешься забыть. Те, кто тебя воспитал — или не справился с этим, — остаются с тобой навсегда, терзая твоё сердце. 

Именно эта боль тянула его скрипку, понял он. Эта правда, неоспоримое знание, высасывала его досуха каждый раз, когда он играл. Интересно, что было бы, если бы он поддался этому. Если бы позволил себе тосковать. О том, что потерял, о чём мечтал и знал, что никогда не вернёт. Казалось безумным держаться за такую боль.

Но, возможно, я не носил бы её с собой. Возможно, я проник бы в неё и выпустил через струны.

Интересно, как бы это звучало.

Оуэну захотелось играть прямо сейчас, но у него не было скрипки, и он, по-видимому, должен был купить молоко и яйца. Он направился в продуктовый магазин и, отправив быстрое сообщение Джеку с вопросом, можно ли одолжить его скрипку на вечер, зашёл внутрь, чтобы закончить поручение и поехать домой.

Он не успел дойти до двери, как столкнулся с Кристианом Уэстом.

Оуэн отскочил в сторону, предотвращая столкновение, но Уэст тоже сделал шаг в сторону, и, хотя они оба остановились, они оказались лицом к лицу. Уэст смотрел на Оуэна слегка забавным взглядом.

— Ну, ну. Куда-то спешим?

Оуэн изо всех сил старался проглотить желчь.

— Я просто хочу купить продукты. Извините, что чуть не налетел на вас.

Уэст протянул руку, удерживая Оуэна на месте.

— Не убегайте так быстро. Я рад, что поймал вас. Я давно хотел с вами поговорить.

Оуэн изо всех сил старался скрыть реакцию, но это было трудно. Он скрестил руки на груди.

— О чём?

— Какой воинственный. Нет нужды, молодой человек. Я знаю вас с тех пор, как вы младенцем сидели на коленях у отца.

Оуэн снова попытался уйти. На этот раз Уэст преградил ему путь всем телом, говоря прямо в ухо Оуэну.

— У вас никогда не получится хорошо играть в эти игры, мальчик. Никакого чувства плана. Никакой организации. Хладнокровия. Вы позволяете другим управлять собой вместо того, чтобы управлять собой самостоятельно. Вы слишком легко реагируете, слишком быстро поддаётесь гневу. — Смех Уэста был мрачным. — Совсем как ваш отец.

Оуэн сдался, зашагав к своей машине так быстро, что почти бежал. Руки дрожали, зрение затуманилось, но он должен был уехать, оказаться там, где нет Уэста.

Он оказался у Джека и Саймона, в оцепенении подойдя к их двери. Он не удосужился проверить телефон, ответил ли Джек, но, видимо, да, потому что, когда дверь открылась, Джек вышел с инструментом в руке, аккуратно уложенным в футляр.

— Ты не ответил, но у меня было чувство, что ты захочешь взять её с собой, и поэтому… — Джек замолчал, присмотревшись к лицу Оуэна. — Ты в порядке? Хочешь зайти?

— Я в порядке. Я просто… мне нужно одолжить её на несколько дней.

— Без проблем. — Джек передал скрипку, всё ещё глядя на Оуэна с беспокойством. — Дай знать, если что-то понадобится.

Кивнув, Оуэн прижал инструмент к груди и заторопился по тротуару.

В конце концов он оказался в парке, неподалёку от того места, где встретил Эрина в семнадцать лет. В тот день, когда он окончательно решил поступать в колледж в Мэдисоне с Саймоном и Джаредом, когда впервые подумал о том, чтобы стать врачом, а не скрипачом. Теперь он вспомнил Эрина — семнадцатилетнего, а не того, с кем встретился в больнице. В тот день в парке он подумал, что Эрин был бесплотным и красивым мифическим единорогом, мальчиком, о котором годами шептались как о «сыне Андреаса». Затем он исчез вместе с остатками юности Оуэна, пока однажды не появился в его жизни как директор по персоналу больницы. Оуэн счёл его врагом, клоном его отца, и выместил на нём свой гнев.

В ответ Эрин распахнул окна своей башни-тюрьмы и пригласил Оуэна внутрь.

Беспокойство Оуэна было теперь таким острым, что стало болезненным, загнав его на край парка, откуда он мог смотреть на залив — чёрную и опасную воду в тусклом лунном свете.

Вы позволяете другим управлять собой вместо того, чтобы управлять собой.

Вы слишком быстро реагируете и поддаётесь гневу. Совсем как ваш отец.

Оуэн позволил словам Уэста ранить себя, впитаться в то мягкое место, куда он старался никогда не заходить. Позволил крови омыть монстра внутри него, пробуждая его, пока он прижимал скрипку к подбородку.

Давай послушаем, что ты скажешь, мой людоед.

Он позволил слезам течь по лицу, пока играл какую-то неизвестную песню. Возможно, он слышал её где-то, возможно, это была композиция его избитого, одинокого сердца. Он не пытался остановить её, не боялся её, не цензурировал ни одной ноты. Он не задерживал дыхание в надежде, что проникновение в эту боль освободит его. Он не принимал того, что он — его отец, но и не говорил, что нет. Он не затыкал шёпот сожаления: возможно, его гневная реакция на выходку матери была чрезмерной. Что, если бы он не спрятал свои чувства, то мог бы играть свою музыку всё это время? Он не отвечал на возражения другой части себя, говорящей, что её предательство было настолько болезненным, что только сейчас, здесь, он достаточно исцелился, чтобы вернуть ее.

Оуэн играл для себя, без страха и колебаний, чтобы увидеть, каково теперь играть, когда он ничего не сдерживает.

Это звучало более резонансно, более пронзительно, чем он помнил. Ярче, но с более глубокими отголосками, которые рассказывали историю его боли. Он чувствовал боль потери, тоску и сожаление. Но он чувствовал и стойкость. Красоту, которая приходит с выживанием.

Я не моя мать и не мой отец. Я скучаю по ним и по жизни, которая у меня должна была быть. Но я другой, не тот, кем они пытались меня сделать. Я создал себя сам, с помощью тех, кто меня любит.

У меня есть люди, которые меня любят.

Я люблю себя. Людоеда и всё остальное.

Издав надломленный вздох, Оуэн продолжал играть далеко за полночь: в темноту, в ветра залива и в пространство между своим настоящим и прошлым, за всю музыку, которая должна была быть, и за то, что должно было случиться.