Глава 15/2

В воскресенье днём Джаред и Ник поехали к Оуэну и Эрину домой. Джаред изо всех сил старался брать на себя разговоры, которых Ник не хотел вести, придерживаясь их заранее оговорённого сценария.

— Да, мы с Ником встречаемся, — сказал он матери Саймона, когда они сидели у камина в большой комнате. — Мы уже какое-то время вместе, но, поскольку Ник не был готов открыто говорить о своей ориентации, решили держать наши отношения в тайне.

— Но вы же уже живёте вместе! — глаза Мадлен озорно блеснули. — Значит, всё серьёзно?

Джаред не смог удержаться и не посмотрел через комнату на Ника.

— Да. Серьёзно.

Вопросы и любопытство здесь были дружескими, что вполне ожидаемо на частном приёме после свадьбы двух мужчин. Настоящим испытанием будет понедельник, когда они вернутся на работу. Но это было хорошее начало, особенно для Ника, который не привык к тому, что эта часть его жизни стала достоянием окружающих.

И всё же было приятно вернуться домой, где они снова остались вдвоём. Ник выглядел совершенно измученным, и Джаред хотел немного его побаловать.

— Почему бы тебе не полежать подольше в ванне, а я приготовлю нам ужин? Возьми с собой портативную колонку и бокал вина. На время отключись от всего мира.

Ник простонал, обмяк и опустил голову на плечо Джареду.

— Не буду спорить.

Как только Ник поднялся наверх, Джаред принялся листать свои кулинарные книги в поисках идеального блюда, которое могло бы его успокоить. Он колебался между чем-то изысканным и чем-то простым и в конце концов остановился на золотой середине: супе с курицей и тортеллини и домашних булочках. Он замесил тесто и оставил его подходить, а затем составил короткий список продуктов. Перед уходом быстро написал на стойке записку, чтобы Ник знал, куда он ушёл.

В продуктовом магазине на Джареда глазели: он явно был главной сплетней дня. В отличие от свадьбы и дома Оуэна и Эрина, здесь никто не подходил к нему, чтобы подтвердить слухи или поздравить, но Джареда это не удивило. Даже если кто-то из этих людей был на его стороне, никто не знал его достаточно хорошо, чтобы позволить себе подобное вторжение в личную жизнь. Однако его немного удивило, что в целом люди держались более отстранённо, чем он ожидал. Ведь раскрылся не он.

Хотя Оуэн и Саймон предупреждали его об этом. Накануне вечером они отвели его в сторону и объяснили, что происходило с ними, когда они вступали в серьёзные отношения. Люди, даже те, кто уверял, что полностью поддерживает равноправие браков, начинали относиться к ним немного иначе, когда отношения становились открытыми и серьёзными.

Для Саймона, который регулярно ходил на свидания, это было давно знакомо. Оуэн, который до Эрина никогда ни с кем в городе не встречался, был весьма удивлён. Мысль о том, что люди предпочитают, чтобы гомосексуалы не вели активную половую жизнь, далеко не нова, но странно было столкнуться с этим самому. Саймон сказал, что неловкость людей стала ещё заметнее, когда он обручился.

— Просто будь к этому готов, — сказал Оуэн. — Люди понимают, что не должны быть предвзятыми, и некоторые действительно хотят быть терпимыми. Но когда это происходит прямо у них на глазах, они чувствуют себя некомфортно. А поскольку мир устроен под гетеросексуалов, они считают, что именно ты должен избавить их от этого дискомфорта.

— Ах да, и не забывай про расизм, — губы Саймона сжались в тонкую линию. — Каждый день я сталкиваюсь с очередным «милым белым человеком», который считает, что имеет право подойти ко мне и назвать моего мужа оскорбительным словом. Иногда достаётся и мне. Порой кажется, будто они не могут решить, что возмущает их сильнее: моя гомосексуальность или то, что я захотел жениться на азиате. Хун Вэй мало говорит о том, каково ему, но я знаю, что ему приходится ещё хуже.

Проходя по продуктовому магазину и чувствуя на себе взгляды, Джаред задумался: может, ему всё-таки стоило прислушаться к их предупреждениям? Впервые он всерьёз задумался и о том, не столкнётся ли с ещё большим осуждением со стороны окружающих из-за того, что он педиатр. Уже были родители, которые не хотели доверять своих детей открыто заявившему о своей ориентации врачу-гею. Не появится ли ещё больше родителей, которые решат обратиться в другое место, когда узнают, что Джаред действительно состоит в отношениях? Придётся ли ему теперь иметь дело и с расистскими фанатиками, и с гомофобами?

Похоже но то.

Кэтрин рассказывала о такой проблеме в своей практике: о матерях, которые готовы ехать два часа до другого роддома, лишь бы их роды не принимала чернокожая лесбиянка. Джаред чувствовал себя глупо, думая, что каким-то образом окажется невосприимчив к подобному. Он надеялся, что его это минует, но остаток вечера мысленно готовил себя к худшему.

Когда на следующее утро он пришёл на работу, оказалось, что он вовсе не перегибал палку.

— У меня сколько отмен? — Джаред недоверчиво уставился на администратора.

Женщина побледнела и смущённо отвела взгляд.

— Пять. И ещё шесть на завтра. Простите.

Поморщившись, Джаред вернулся в свой кабинет.

В семейной клинике Святой Анны работали ещё четверо врачей. Все занимались общей практикой, кроме Джареда. Один был пожилым джентльменом, который всё никак не выходил на пенсию, потому что ему не могли найти замену, а остальные трое были примерно одного возраста с Джаредом. Две женщины и один мужчина. Насколько знал Джаред, все они были натуралами. Если среди них и были бисексуалы или пансексуалы, то предпочитали держать это при себе, и Джаред не мог их за это винить.

Все были женаты, у всех были дети. У доктора Францена дети уже выросли и обзавелись собственными семьями, а остальные врачи постоянно балансировали между школьными концертами, экскурсиями и дежурствами. Никто из них не был близким другом Джареда, но они вполне хорошо ладили. Даже те, кто происходил из семей евангельских христиан.

Каждый из них в тот день счёл нужным зайти к нему в кабинет. Те двое, в чьём отношении к нему Джаред теперь сомневался, специально заглянули поздороваться. Заодно они упомянули свадьбу Джека и Саймона. Никто не сказал ни слова о его отношениях с Ником, но каждый по-своему молча дал понять, что это никак не повлияет на их рабочие отношения. Поскольку врачи задали такой тон, медсёстры, за редким исключением, последовали их примеру, а за ними и администраторы.

После обеда к нему зашла Хелен с самой ошеломляющей новостью.

— Я хотела вам сказать, потому что не думала, что кто-то ещё вам расскажет. Остальные врачи ясно дали понять на ресепшене, что на этой неделе не будут брать новых детей. Сказали, что пересмотрят свою позицию через месяц, но сейчас они слишком заняты, чтобы принимать пациентов, для которых здесь уже есть компетентный врач.

Какое-то мгновение Джаред не мог говорить. А когда заговорил, голос его был густым от волнения.

— Спасибо, Хелен.

В течение дня он несколько раз писал Нику, спрашивая, как у того идут дела. Судя по всему, его опыт был похож на опыт Джареда, только проявлялся иначе. Отменить встречу с директором больницы никто не мог, но люди вполне могли дать ему понять, что думают о нём, вежливо или откровенно грубо. Для Ника это выражалось в том, что люди стали относиться к нему иначе, словно он всё это время им лгал.

Джаред пытался уговорить его пойти вместе пообедать, но Ник сказал, что пока не хочет привлекать к себе ещё больше внимания.

— Может быть, позже, на этой неделе.

Они собирались ехать домой вместе, поэтому, когда Джаред закончил работу, он ждал Ника в холле, читая новости в телефоне и попивая кофе из ларька. Он уже привык к взглядам, настолько, что ему даже показалось, будто их стало немного меньше.

«Возможно, всё будет проще, чем я думал».

И тут в больницу вошли его родители.

Он не сразу отреагировал. Решил, что они пришли навестить кого-то. Это был не первый раз, когда их пути пересекались в городе. Обычно при таких встречах они вежливо игнорировали друг друга. Если родители считали нужным поздороваться, Джаред отвечал вежливо, но на этом всё и заканчивалось. Сегодня ему не хотелось с ними здороваться, поэтому он продолжал смотреть на сайт в телефоне.

— Это правда? — Мать Джареда, вся напряжённая от ярости, подошла к нему. — Правда, что ты встречаешься с этим мужчиной?

О, значит, они решили устроить этот танец? И ещё на глазах у всех.

Джаред отложил телефон, его улыбка была хрупкой.

— Если вы собираетесь устроить сцену в больнице, мне придётся попросить вас уйти.

Отец Джареда побагровел.

— То есть ты не отрицаешь?

Джаред снова взял телефон и быстро набрал сообщение Эрину. Затем спокойно сложил руки на животе.

— Да, я встречаюсь с Николасом Беккертом. У меня нет причин это отрицать. Но вас это не касается.

Мать выглядела так, будто у неё прямо сейчас, прямо в холле случится сердечный приступ. Джаред задумался, как она относится к мысли о том, что её будет оперировать женщина-мусульманка.

Голос матери дрожал от гнева.

— Если ты продолжишь эти отношения, тебя больше не будет в этой семье.

Джаред подался вперёд, прищурившись.

— Меня давно уже нет в этой семье. И если вы собираетесь быть расистами, я не хочу иметь с вами ничего общего.

Мать шагнула вперёд, явно собираясь его ударить, и Джаред даже не попытался защититься. Он хотел этой пощёчины. В его сознании она стала бы одновременно очищением и точкой в этом странном дне, давно назревшим окончательным разрывом с родителями, отголоском юности, когда мать била его за проступки, серьёзные и не столь серьёзные. С его стороны это не было проступком, но некое физическое напоминание, звонкая пощёчина, не позволило бы ему потом, если вдруг возникнет мысль дать им ещё один шанс, снова к ним потянуться.

Звук шагов на лестнице подсказал ему, что охрана, которую он просил Эрина прислать, уже идёт, и на секунду Джаред испугался, что она не успеет его ударить. Почему его это так разочаровало, он и сам не знал, но прежде чем успел это осмыслить, она оказалась рядом, и даже когда охранники попытались оттащить её назад, её ладонь всё-таки коснулась его щеки.

Удар был достаточно сильным, чтобы его голова дёрнулась в сторону и шею слегка повело. Отец попытался ударить его, но охранники успели перехватить его и удерживали так же, как мать. Вокруг них уже собралась изрядная толпа зевак. По сути, все, кто находился на первом этаже, наблюдали за происходящим, а к ним присоединились и некоторые из тех, кто спустился со второго.

Внизу лестницы стояли Эрин и Ник.

Намеренно не прикасаясь к пульсирующей щеке, Джаред спокойно посмотрел на раскрасневшихся родителей.

— А теперь мы закончили. Это наш последний разговор. Вы больше ко мне не подойдёте. Если мы встретимся на улице, мы будем друг другу чужими. Когда у меня будут дети, они не будут знать вас как бабушку и дедушку. Если я снова застряну в лифте, не считайте себя обязанными навещать меня, даже если я буду при смерти. Потому что с этого момента у вас нет сына, а у меня нет родителей. Думаю, так будет лучше для всех.

Отвернувшись от них, он пошёл к Нику, стоявшему у двери на лестницу с обычным нечитаемым выражением лица. Но Джаред умел его читать. Его возлюбленный был в ярости.

Джаред улыбнулся и взял Ника под руку.

— Прости, что потревожил. Тебе нужно ещё время или ты готов ехать?

Не отводя взгляда от родителей Джареда, Ник покачал головой.

— Я готов уехать. Поехали домой. — Затем он перевёл взгляд на опухшую щёку Джареда. — Позвать Джека, чтобы он тебя осмотрел?

— Не нужно. Я сам о себе позабочусь дома. Поехали.

С величайшей тщательностью, позволяя всем, кто хотел это увидеть, Джаред наклонился вперёд и нежно поцеловал своего возлюбленного в щёку.

Затем, с остатками гордости, которые в нём ещё теплились, он взял Ника под руку и повёл его к парковочному гаражу.

***

Эммануэлла звонила Нику каждый вечер после свадьбы Джека и Саймона.

Она также часто писала ему в течение дня, и каждый вечер, когда Ник возвращался с работы и заканчивал ужинать, она звонила и спрашивала, как прошёл его день. По фоновому шуму он понимал, что она разговаривает с ним прямо из гостиной, так что мать и бабушка наверняка всё слышат. По телефону они не обсуждали ничего, что касалось семьи, но в сообщениях Эммануэлла держала его в курсе происходящего и, по сути, давала понять, что дверь для него всё ещё открыта.

«Они придут в себя. Они этого не показывают, но следят за каждой сплетней, которая тебя касается. На днях я слышала, как они разговаривали после того, как родители Джареда явились в больницу. Они так боялись, что что-нибудь случится, что кто-нибудь из них может прийти с пистолетом. Это затронуло их самые глубокие страхи. Честно говоря, думаю, труднее всего им принять именно то, что сказала мама: они не хотели для тебя ничего настолько тяжёлого».

Ник не сомневался, что она права, но его это расстраивало. Он ценил, что они не хотят для него трудностей, но предпочёл бы, чтобы они постарались понять: он скорее столкнётся с предрассудками, чем будет жить во лжи. Теперь, когда он вышел из шкафа и понял, насколько ему была необходима эта правда и как сильно ему навредили годы, проведённые в отрицании самого себя, он знал, что может двигаться только вперёд, а не назад.

Беда была в том, что перед ним и без того было предостаточно трудностей, а его открытость делала некоторые из них ещё сложнее. Сплетни по городу были одной проблемой, едва заметная перемена в отношении сотрудников больницы — другой. Но ему приходилось решать и ещё одну задачу: что делать с новым зданием. «Гилберту» пока не удалось добиться никаких результатов в расследовании, и Ник признавал, что, возможно, им придётся столкнуться с ситуацией, когда выяснить правду так и не удастся. В конце концов, им нужно было либо отремонтировать лифт, либо построить новое здание, а деньги на это всё равно придётся откуда-то взять. Выпуск облигаций казался самым логичным решением, но это и без того было непросто: дурная репутация Петерсона отравила почву, а Нику приходилось публично пожимать руки людям, которые смотрели на него как на инопланетянина.

Если его каминг-аут повлияет на способность больницы провести эту реорганизацию, он не представлял, как с этим справиться.

Чтобы сделать ситуацию ещё хуже, через две недели после свадьбы Джека и Саймона Джеремайя Райан лишил Ника одной из последних опор.

— Я буду с тобой честен, — сказал Райан, сидя напротив Ника в его кабинете, и в его голосе смешались разочарование и досада. — Я недоволен. Я не думал, что сын Коллина окажется человеком, который так меня предаст.

Ник несколько раз моргнул, лихорадочно пытаясь понять, что происходит.

— Мне жаль, что вы почувствовали себя преданным, сэр. Каким образом…?

— Моя дочь, парень. Ты всё это время водил её за нос, а теперь встречаешься с кем-то другим. С одним из своих врачей. С мужчиной.

Нику было больнее, чем он ожидал, видеть, насколько Райан расстроен.

— Я не хотел вводить вашу дочь в заблуждение. Я просто относился к ней как к коллеге, с которой мне приятно работать. Я ценю советы, которые вы оба мне даёте. Мне жаль слышать, что правда о моей ориентации заставила вас хуже обо мне думать.

Райан вздохнул.

— Я думал, у нас было взаимопонимание. Думал, я ясно дал понять, что хочу видеть тебя своим зятем. Ты не дурак. Ты не мог этого не заметить.

— Я подозревал, да. Но, если уж оправдываться, я просто не знал, как об этом говорить, особенно пока не был готов раскрыться. Я прошу прощения, если кто-то из вас пострадал из-за этого, пусть и непреднамеренно.

— Что ж. — Райан вскинул руки. — Я ценю твои извинения, но сейчас мне нужно отойти от всего этого. Я отзываю своё предложение об инвестициях в больницу Святой Анны. В основном я был заинтересован в тебе и надеялся на отношения с моей дочерью. Тем не менее я считаю тебя яркой личностью и уверен, что у тебя всё получится. Так что, когда всё немного уляжется, я, возможно, снова с тобой свяжусь.

Горло Ника слегка сдавило.

— Я ценю это, сэр.

Он не совсем понимал, почему это так его беспокоило. Правление не хотело внешнего поглощения, поэтому он всё равно никогда бы не принял предложение Райана. Однако он действительно был высокого мнения и о Джеремайе, и о Синтии. Наверное, ему стоило дать Райану понять яснее, чтобы тот не думал, что у него есть шанс.

Не прошло и дня после визита Райана, как Нику позвонил Петерсон. К его облегчению, звонок никак не был связан с его каминг-аутом, но тема оказалась не менее неприятной.

— Одна птичка напела мне, что вы рассматриваете выпуск облигаций. — Петерсон рассмеялся. — Думаю, у вас будут с этим проблемы. Неважно, сколько информации вам даст ваша модная фирма. Вам никогда не удастся заставить ваш крошечный городок собрать достаточно денег, чтобы получить то, чего вы хотите.

Боже, как же Ник надеялся, что «Гилберт» найдёт улики, ведущие прямо к этому придурку.

— Посмотрим, что будет.

— Посмотрим. О, и не рассчитывайте найти какие-либо следы саботажа.

Ник замер.

— Простите?

Петерсон явно наслаждался собой.

— Вы меня слышали. Я знаю, что вы пытаетесь сделать, и у вас ничего не выйдет. Вы ничего не найдёте. Очень жаль. Если бы вы могли доказать, что это был саботаж, вы заставили бы виновника за всё заплатить. Но вам нужны доказательства. — Он цокнул языком.

Теперь этот человек откровенно над ним издевался. Нику это было ни к чему.

— Спасибо за ваше беспокойство о нашей больнице. Но, как я уже несколько раз говорил, мы не намерены вести с вами или вашей фирмой какие-либо дела.

— Ничего страшного. У меня есть терпение. Когда вас вынудят уйти с работы, я позабочусь о том, чтобы у следующего директора, с которым мне придётся иметь дело, было больше ума, чем у вас. Очень жаль, что перед новым правлением стоит такая сложная задача. Очень надеюсь, что их всех переизберут.

— До свидания, — сказал Ник и повесил трубку.

Он ушёл с работы пораньше и написал Джареду, что пойдёт домой пешком. Он выбрал кружной путь, надеясь, что осенний воздух поможет ему проветрить голову. Проходя мимо дома Аминов, он увидел во дворе Заику, и она помахала ему рукой. Дети тоже играли во дворе, а их дед возился с газонокосилкой на подъездной дорожке.

От этого зрелища Нику стало тоскливо. Он устал и чувствовал себя одиноким. Ему хотелось вернуть свою семью. Хотелось сидеть за кухонным столом с бабушкой, выплёскивать ей своё раздражение из-за выпуска облигаций и слушать её мудрые советы. Хотелось видеть, как мать возмущается от его имени, и слышать, как она уверяет его, что он способен на всё, за что возьмётся. Ему хотелось мечтать о том, как они с Джаредом поженятся и заведут детей, и чтобы семья радовалась за них, когда он расскажет о своих планах.

Ему не нравилось, что такая идиллическая сцена у дома Аминов заставляет его задуматься, будет ли у него когда-нибудь что-нибудь подобное.

К тому времени, как Ник добрался до дома, он был измотан, а мысли давили на него, как гири. Он отчаянно хотел хотя бы один день отдохнуть от всего этого, не беспокоясь о том, совершает ли он огромную ошибку и скольким людям причиняют вред его поступки. Он не хотел думать о том, что всё, над чем они с Эрином работали, может пойти прахом и что он, возможно, сам того не желая, стал тому причиной. Ему нужно было просто иметь возможность быть собой во всех смыслах, не думая о том, что это может означать для его работы, семьи и друзей.

Он ещё не успел снять пиджак, как в дверь постучали. Сердце Ника упало, когда он посмотрел в глазок и увидел на крыльце пастора Роберта.

— Ник. — Пастор улыбнулся, но выглядел таким же уставшим, как Ник. — Не возражаешь, если я войду?

— Конечно. — Ник широко распахнул дверь. — Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

— Стакан воды был бы замечательно, спасибо.

Руки Ника казались свинцовыми, когда он нёс два стакана в гостиную. Да, он нервничал, но вместе с тем чувствовал облегчение. Разговор предстоял непростой, но откладывать его не имело смысла.

Пастор взял воду, отпил, затем сжал стакан в руках и несколько секунд смотрел на него. Потом вздохнул.

— Подозреваю, ты знаешь, зачем я здесь.

— Предполагаю, из-за слухов, что я не только живу с Джаредом, но и встречаюсь с ним.

Пастор поднял взгляд.

— И эти слухи правдивы?

— Да.

Ещё один вздох. Пастор снова уставился на воду, затем покачал головой.

— Ох, сынок.

Разочарование в голосе человека, который занимал такое важное место в жизни Ника, было болезненным. Нечего и отрицать. Что ещё его ждёт? Осуждение? Порицание? Полное отвержение?

Господи, как же он устал.

Ник прочистил горло.

— Моя ориентация — это не то, что я могу изменить. Я всегда это знал, но долгое время думал, что могу найти компромисс, отказывая себе. Потребовалось влюбиться в Джареда — если честно, заново открыть в себе очень старую любовь, — чтобы понять: когда речь идёт о принятии себя, компромиссов не бывает. Ты — это ты, и если ты отрезаешь от себя часть самого себя, ты уже не цельная личность.

Пастор молчал почти минуту. Когда он наконец заговорил, казалось, что он тщательно подбирает каждое слово, прежде чем произнести его.

— Я уважаю, насколько трудным был твой путь, и понимаю твою потребность быть цельным, как ты сам это выразил. Как твой друг, как старший, который помогал тебя растить, и просто как человек, которому ты небезразличен, я верю, что эти отношения с доктором Кумпелем не меняют тебя в самой сути и сделают тебя счастливым так, как тебе нужно. Однако как твой пастор я не могу этого одобрить. Я не могу с чистой совестью сказать тебе ничего, кроме того, что опасаюсь за твою бессмертную душу.

Рука Ника сжалась на колене, и он глубоко вдохнул, стараясь сдержать гнев.

— Как Бог видит меня или не видит из-за того, какой я есть, каким Он меня создал, — я не могу позволить кому-то другому вмешиваться в это. Если Он действительно хочет, чтобы я был лишь половиной себя, чтобы попасть в Его Царство, это то, с чем нам двоим придётся разбираться, когда я предстану перед Ним. Но я скажу тебе одно: я не верю, что Он так устроен. Я не могу принять, что Он создал меня таким, а потом сказал, что я могу спастись, только если вырежу из себя часть, которую гетеросексуалам вырезать не приходится. И, честно говоря, отрицание того, кто я есть, — это не то, чему ты учил меня в отношениях с моим Создателем. Ты не можешь говорить мне: «Приходи таким, какой есть, и не прячь свой свет под спудом», — а потом сказать, что тебе не нравится цвет моего света.

— А если бы твой свет был связан с убийством или прелюбодеянием? Что бы я сказал на это?

— Убийство и прелюбодеяние причиняют вред другим людям. То, что я держу Джареда за руку и строю с ним семью, никому не вредит. Это грубое и оскорбительное сравнение, и ты это знаешь.

Губы пастора сжались.

— Ты сам сейчас опасно близок к грани дозволенного.

— Почему? Потому что я не хочу, чтобы меня приравнивали к людям, которые убивают или причиняют эмоциональную боль своим партнёрам? Боже, не могу представить, почему это меня расстраивает.

Пастор поднял руки.

— Послушай. Я понимаю. Правда понимаю. Лично для меня это не та битва, в которой я готов стоять до конца. Но хотя теоретически я мог бы изменить правила нашей церкви, мы оба знаем, что, сделай я это, даже ради тебя, это невероятно сильно раскололо бы общину. Как ты, наверное, знаешь, в церкви есть и другие мужчины и женщины, которые являются гомосексуалами, но живут тихо, не выставляя это напоказ. Если бы ты поступал так же, это не было бы такой большой проблемой. По сути, это негласная договорённость.

— Меня такая договорённость не устраивает.

— Учитывая это, мне жаль, но тебе придётся уйти с поста дьякона. Это самое меньшее, что произойдёт. Что касается того, сможешь ли ты остаться… не знаю. Это вызовет огромный переполох.

Ник вспомнил Кэтрин и её решение уйти. Вспомнил мать и бабушку и их ледяное молчание. Он подумал о том, как легко было бы просто сдаться и списать всё это на потери.

Но затем вспомнил, сколько сил вложил, чтобы построить свою жизнь, сколько уже принёс в жертву и сколько у него отняли, и его воля затвердела, как кусок железа.

— Тогда, полагаю, вам придётся иметь дело с огромным переполохом.

Пастор провёл рукой по волосам и встал.

— Ладно. Я посмотрю, что смогу сделать. Я ничего не обещаю, и что бы ни случилось, тебе придётся постараться, чтобы люди научились смотреть на вещи по-твоему. Но я не буду с тобой бороться.

Уголок губ Ника приподнялся в улыбке.

— Я привык бороться сам.

Они обнялись, и, проводив пастора до двери, Ник рухнул на диван и закрыл глаза, пытаясь дать напряжению после этой встречи постепенно уйти.

Он не собирался засыпать, но следующее, что он осознал, — Джаред склонился над ним с обеспокоенным видом.

— Ты в порядке, милый? — спросил Джаред, легонько касаясь его лица.

Ник поймал его за руку и поцеловал ладонь.

— Я в полном порядке, — сказал он, и в этом действительно не было лжи: пока Джаред был рядом, он и правда был в порядке.