Глава 15/1

Ник и сам не ожидал, какое счастье испытает, просто взяв Джареда за руку.

Внимание, которое он привлёк, возвращаясь к семейному столу, было как раз тем, чего он всегда боялся. Люди смотрели на него иначе. Такой простой жест, как взять своего парня за руку, вдруг менял то, каким они его видели.

«И он туда же?» — читал он невысказанный вопрос на их лицах.

И всё же оказалось, что раскрыться, пусть даже таким небрежным образом, было совсем не так страшно, как он себе представлял. Он никогда не задумывался о том, какую силу может дать полное принятие самого себя. Люди говорили ему об этом, уверяли, что это важно, и дело было не в том, что он им не верил. Просто он не представлял, насколько сильно это на него подействует.

Он оставался тем же человеком, но теперь словно стал больше. В нём наконец ничего не приходилось прятать, и от этого его переполняло такое сильное, почти физическое чувство свободы, что он ощущал его всем телом.

Целостность. Он наконец чувствовал себя цельным. Та часть его самого, о существовании которой он прежде не смел даже мечтать, теперь занимала своё место в нём. Он ощущал это до глубины души.

Невероятная сила. Безмерное счастье.

Облегчение. Такое огромное облегчение.

Он признал свои отношения с Джаредом, а значит, признал и самого себя — публично. Это был всего лишь первый, самый маленький шаг. Но теперь он чувствовал себя смелее и был готов сделать следующий.

К сожалению, самое большое испытание после этого первого шага ждало его впереди.

Он собирался сначала рассказать обо всём семье, а уже потом открыто говорить об отношениях с Джаредом, но передумал. Стоя перед каменными лицами бабушки и матери и видя тревогу на лице Эммануэллы, он не чувствовал ни малейшего сожаления. Просить разрешения или подавать всё так, будто они имеют право решать за него, было не лучшим вариантом. Этот разговор всё равно будет тяжёлым, когда бы они ни решились его начать. Но Ник не собирался отступать.

Он слегка наклонил голову в знак приветствия и снова сел рядом с ними. Заговорив, он смотрел на танцпол, но краем глаза следил за реакцией семьи.

— Хотите уйти куда-нибудь и поговорить?

Мать цокнула языком и заерзала на стуле, бормоча что-то себе под нос. Бабушка сохраняла идеальную выправку, хотя выражение её лица стало ещё жёстче. Она тоже смотрела на танцующих.

— Мы сейчас на свадьбе. Это время Саймона и Джека.

Перевод: мы не будем устраивать сцену на людях. Справедливо.

— Когда вы хотите встретиться?

Он постарался не затаить дыхание.

— Поговорим за ужином после завтрашней церковной службы. — Бабушка Эмерсон не оставляла места для споров.

— Я заеду за вами в обычное время.

От страха у него сжало грудь: вдруг она сейчас скажет: «Не стоит заезжать», вдруг больше не захочет, чтобы он ехал с ней в церковь. 

— Мы будем ждать.

Бабушка медленно и осторожно, как она всегда делала, поднялась, прижимая сумочку перед собой, словно маленький щит.

— Аниях, пойдём со мной, возьмём пунша.

Ник быстро встал, отодвинул оба их стула и предложил руку, когда бабушка пробиралась между стульями. Она приняла её один раз, чтобы сохранить равновесие, но в остальном держалась с королевским достоинством и ушла. Мать Ника последовала за ней. Как только они скрылись, Ник рухнул на стул.

Эммануэлла подвинулась поближе и схватила его за руку.

— Чёрт возьми. Ты мог бы предупредить девушку? Я думала, сейчас в обморок упаду. О чём ты только думал?

Он огляделся, увидел, сколько людей на них смотрит, и наклонился к ней ближе.

— Давай выйдем и поговорим без лишних ушей.

Он повёл её не туда, где у них был разговор по душам с Джаредом, а к ярко освещённой беседке в центральной части парка.

— Насколько они злы? — спросил он.

— Изрядно. Но, с другой стороны, они знали, что это грядёт. Больше всего тебе достанется за то, что ты не пришёл к ним прежде, чем выкинуть такой трюк.

— Это был не трюк. Я хотел держать его за руку, вот и держал.

Она подождала, пока они не прошли мимо небольшой группы людей, беседовавших между собой, прежде чем заговорить снова. Люди вежливо им улыбнулись, и по тому, как они смотрели на Ника, он понял, что они ещё не слышали новостей о нём.

Когда они остались одни, она повернулась к нему.

— Итак, после всех этих лет, после того как ты так тщательно всё скрывал, ты собираешься просто раскрыться, будто никогда и не прятался?

— Для этого нет точной инструкции. Но да, я всегда знал: когда дойду до этой точки, я просто буду собой. Что, ты думала, мне нужно устроить пресс-конференцию?

— Очевидно, нет. Просто… я не знаю. В смысле, как это будет работать? Ты позволишь людям подходить и спрашивать, гей ли ты? Если они спросят, что ты ответишь?

— Если кто-то подойдёт и спросит так нагло, я скажу, что это не их, чёрт возьми, дело.

Она покачала головой.

— Не могу поверить, что ты так к этому равнодушен. Я думала, ты будешь больше нервничать.

Он фыркнул.

— Рад слышать, что ты так высоко меня ценишь.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Честно? Мне хорошо. Да, страшно. Но такое чувство, будто я выдохнул. А я ведь ещё ничего не сделал. Время покажет, что из этого выйдет, но по крайней мере в эту секунду мне кажется, что худшее уже позади.

— Ты чертовски большой оптимист. Ты ещё даже в церковь не сходил.

— Это правда. Но понимаешь, я всегда знал, что это будет тяжело. Я всегда знал, что всё это будет тяжело. Но пока что ожидание было намного хуже, чем сам прыжок.

— Дай знать, если понадобится, чтобы я подставила батут под обрыв.

Это заставило его улыбнуться.

— Договорились.

Вернувшись с Эммануэллой, остаток вечера он не сидел с семьёй. Он бродил с краю, удивляясь тому, как мало его беспокоят взгляды, и надеясь, что это продлится долго.

Он уже собирался вернуться к Джареду, когда почувствовал руку на своём плече, а затем и на другом. Ребекка и Кэтрин поймали его.

Они не стали тратить слов, просто оттащили его к свободному столику и усадили.

— Так ты это делаешь? — Кэтрин сжала его в объятиях. — Мне не померещилось, да? Ты держал Джареда за руку? Вы двое, вы вместе? Ты раскрываешься?

Ник перевёл взгляд с одной на другую.

— Постойте, вы хотите сказать, что знали всё это время?

Ребекка махнула рукой.

— Подозревали, подозревали. Но мы убедились, когда ты переехал к Джареду. Не смотри так. По-моему, натуралы в основном были в замешательстве. Им хотелось, чтобы вы были парой, потому что это хорошая тема для сплетен, но они не были готовы к реальности. Тебе достаточно оглядеться, чтобы это подтвердилось.

Кэтрин легонько толкнула его кулаком.

— Почему ты не сидишь с ним?

— Ну, я пытался поговорить с семьёй. Но моя бабушка встала и ушла из-за стола.

Кэтрин кивнула так, будто это было ожидаемо.

— Ты хоть как-то подготовил её к этому? Или просто оглушил?

— Я ничего конкретного не говорил. Но я почти уверен, что они видели, что это грядёт. — Он медленно выдохнул. Потом ещё раз.

Ребекка усмехнулась.

— Приятное чувство, правда?

Он улыбнулся.

— Да. Правда приятное. Я жду, когда мне на голову упадёт следующий ботинок, но такое чувство, будто я оседлал дракона, а не прячусь под ним.

— О, ботинки ещё упадут. — Кэтрин вздохнула. — Ты завтра пойдёшь в церковь?

Он кивнул.

— Думаю, это будет самым тяжёлым.

— Скорее всего. — Она покачала головой. — Большую часть времени я не могу заставить себя вернуться туда. Они отвернулись от меня, когда я в них нуждалась. Мне удалось простить каждого человека по отдельности, но мне трудно с самим местом. Я знаю, ты это понимаешь, но ты должен быть готов к тому, что некоторые люди там, услышав новости, всегда будут смотреть на тебя иначе. Не знаю, можно ли к этому подготовиться морально, но постарайся. И помни, в конце концов, есть и другие места, где можно найти общину. — Она криво усмехнулась. — Эй, нас теперь достаточно, чтобы даже клуб организовать. «Цветные квиры Коппер-Пойнта». Совместные обеды будут просто невероятные.

Он не мог понять, шутит она или нет, но он хотел бы вступить в этот клуб.

Когда Ребекка и Кэтрин наконец отпустили его, он присоединился к Джареду и остальным, сидевшим в передней части зала. Первоначальное возбуждение проходило. Хотя ранее он думал, что, возможно, попытается потанцевать с Джаредом, теперь ему хотелось в основном лечь спать. Он был готов стиснуть зубы и остаться до конца, но не прошло и пяти минут, как к ним с понимающей улыбкой подошли Джек и Саймон.

— Мы хотим, чтобы вы знали, — сказал Саймон, — что мы не против, если вы уйдёте пораньше. Более того, мы думаем, вам стоит уйти прямо сейчас.

Джек поднял руку, прежде чем они успели возразить.

— Вам нужно многое обсудить. И без обид, но у нас здесь достаточно гостей, чтобы мы не переживали, всё ли у вас в порядке. Вы видели, как мы поженились, вы были на нашем празднике. А теперь идите и поговорите о том, о чём вам нужно поговорить.

Обменявшись объятиями и парой слезинок — особенно со стороны Саймона, — Джаред и Ник так и сделали.

По дороге к машине они говорили мало, но сейчас было не время для разговоров.Кроме самых близких друзей, к ним никто не подходил, а Мэтт и вовсе держался подальше. Идя к машине, они не держались за руки, но стояли гораздо ближе друг к другу и уже не так тщательно следили за тем, как выглядят со стороны. Однако в машине они обнялись, задержавшись в объятиях на несколько секунд, прежде чем отстраниться.

— Ты как? — Джаред коснулся лица Ника, внимательно изучая его.

Ник кивнул, повернулся и поцеловал руку Джареда.

— Да.

Оказавшись дома, они поднялись наверх, в спальню, стягивая с себя парадную одежду. Когда Ник аккуратно складывал свой костюм на спинку стула, он криво усмехнулся.

— Что ж, полагаю, теперь я могу перевезти свои вещи сюда.

Джаред, в майке и трусах, прижался к обнажённому торсу Ника. 

— Я заметил, что поговорить с семьёй у тебя почти не получилось. Разве что с Эммануэллой.

Ник кивнул.

— Не думаю, что всё плохо. С другой стороны, они никогда не стали бы ничего выяснять при людях. Всё прошло примерно так, как я ожидал. Я всё равно отвезу их завтра в церковь, а после мы поговорим.

— Церковь. Ты готов к этому? Может, это глупый вопрос, но хочешь, я пойду с тобой?

Ник рассмеялся.

— Не лучшая идея.

— Я понимаю, но должен был предложить.

Ник поцеловал пальцы Джареда.

— Давай ложиться в постель.

Их близость в ту ночь была неторопливой и лёгкой. Хотя завтрашний день принесёт новые испытания, этот момент был о том, чтобы укрыться друг в друге и тихо радоваться. Быть с Джаредом всегда было подобно возвращению домой, но сегодня вечером всё стало ярче, резче, живее.

В то воскресное утро Ник проснулся рано, без будильника. Он спустился в подвал и позанимался на беговой дорожке в наушниках. Когда он вышел на первый этаж, Джаред уже готовил овсянку с сосисками и варил кофе, а на фоне играл Принс. Ник направился к стереосистеме, вытирая лоб полотенцем, и заметил, что играет альбом «The Hits/The B-Sides».

— Я понял, что не могу пойти с тобой, но могу отправить тебя с хорошим завтраком, — сказал Джаред.

— Спасибо, милый. — Ник поцеловал своего парня в щёку, задержав губы чуть дольше. — Я быстро приму душ. Оставишь мне завтрак тёплым?

Джаред так и сделал.

Когда Ник вернулся, уже одетый в свой лучший воскресный наряд, играла «When Doves Cry». Ник покачал головой. У богов случайного воспроизведения было весьма своеобразное чувство юмора.

Ник наложил себе еды и сел рядом с Джаредом за кухонный стол, отбивая ногой ритм.

Джаред улыбнулся ему.

— Ты в лучшем настроении, чем я ожидал.

— До смерти нервничаю. Кажется, меня можно запустить на Луну. Мне, скажу я тебе, этот кофе не нужен. — Он отпил большой глоток. Поставил кружку и повёл плечами. — Не знаю. Странно взвинчен. Я знаю, что будет ужасно. Не могу объяснить, почему сейчас я так возбуждён, когда раньше был таким подавленным.

— Приятно признавать самого себя. Словно впускаешь свежий воздух.

— Я боюсь, что это всё испортит с больницей. Может, стоило подождать.

— Это не испортит больницу. Мы в тупике, пока Гилберт нам что-нибудь не даст, так что можешь быть счастливым и цельным, пока тебя колотят. И тебе не нужно принимать такие решения, ставить нужды больницы выше своих собственных.

— Надеюсь, ты прав. — Ник взглянул на часы, вытер рот и встал, наклоняясь поцеловать Джареда в щеку. — Мне пора.

Джаред поймал его руку и сжал.

— Удачи.

Он рассчитал время так, чтобы подъехать к дому бабушки, когда они уже будут готовы выходить. Она сказала, что они поговорят после службы, а значит, они не будут разговаривать до конца службы. Приехать раньше значило бы лишь почувствовать себя неловко и расстроить всех ещё больше, чем они уже расстроены.

Три женщины ждали его на крыльце, как обычно, и было ясно, что мать и особенно бабушка приложили немало усилий, чтобы сегодня утром выглядеть особенно хорошо. По дороге бабушка и мать были сдержанны, говорили мало. Сестра пыталась завести разговор, в который мог бы включиться каждый, но никто больше не хотел говорить — все слишком остро ощущали расстояние между ними.

Но это дало Нику небольшую надежду. Если дела не пойдут хуже, чем уже шли, он справится. Если они не откажутся от него полностью, он уверен, что со временем сможет вернуть их или по крайней мере помочь им прийти к новой норме.

Однако ещё до того, как он успел припарковаться у церкви, Ник понял, что всё будет так плохо, как он и боялся, а возможно, даже хуже. Кэтрин предупреждала его, но он всё равно оказался не готов. Больно было видеть подозрение там, где раньше на него смотрели с поддержкой и восхищением. Конечно, одни осуждали сильнее других. Некоторые выглядели просто потрясёнными, как люди на свадебном банкете. Но некоторые ранили особенно сильно. Учительница воскресной школы, у которой он учился во втором и третьем классе, теперь кривила губы, глядя на него так, будто перед ней была самая отвратительная мразь, какую она когда-либо встречала, а не человек, которого ещё неделю назад она ставила в пример всей общине.

Хуже всего было видеть родителей, которые клали руки детям на плечи и оттаскивали их подальше, словно стоило ребёнку подойти к Нику слишком близко, и могло случиться что-то неподобающее. Что, по их мнению, могло произойти? Что он утащит их детей и превратит в таких же гомосексуалистов, как он сам?

Теперь Ник понимал, почему Кэтрин сказала, что не может вернуться. Он только надеялся, что ему не придётся оказаться в такой же ситуации.

Впрочем, некоторые люди нарочно улыбались ему, подходили поздороваться и всем своим видом давали понять, что всё в порядке. Одним из них был Джеймс, и в его всегда яркой улыбке было что-то особенное. Безмолвное приветствие, тихая поддержка. Даже его рукопожатие длилось чуть дольше обычного. У Ника появилось ощущение, что теперь в его почтовом ящике будет ещё больше бананового хлеба. 

Он решил, что пришло время сделать ещё один шаг вперёд. Прежде чем Джеймс успел отпустить его руку и уйти, Ник остановил его, мягко взяв за локоть.

— У нас никогда не бывает возможности поговорить. Может, как-нибудь зайдёшь на ужин? Мы с Джаредом будем рады.

Как только слова сорвались с губ, у Ника заколотилось сердце и перехватило горло. Но, увидев широкую, ослепительную улыбку Джеймса, он почувствовал облегчение.

— С удовольствием приду.

Как и ожидалось, пастор Роберт серьёзно попросил Ника в ближайшее время встретиться с ним и всё обсудить. Впрочем, пастор производил впечатление хаотично-нейтрального персонажа. Он, конечно, не вёл себя так, будто ничего не произошло, но и не выглядел человеком, готовым отправить Ника в ад за непростительные грехи. Ник сказал, что позвонит ему.

Вместо того чтобы слушать проповедь, Ник пытался разобраться в собственных чувствах. Он сам удивлялся тому, насколько спокойно держался, и не понимал, откуда в нём это спокойствие. Если копнуть глубже, там обнаруживалось несколько болезненных и пугающих ощущений, и Ник начал задумываться, не впал ли он в какой-то шок. Словно его мозг мог справиться лишь с определённым количеством информации и пока предпочитал не думать о том, что его признание будет означать для церковной жизни. По крайней мере, не сейчас.

Ему нужно было быть осторожным и дать этим хрупким новым отношениям возможность окрепнуть.

Семья ушла сразу после службы, не задерживаясь поболтать, как обычно. Этого Ник и ожидал. Однако он удивился, когда, едва они сели в машину и выехали со стоянки, бабушка заговорила.

— Ну и кашу ты заварил.

Ник взглянул на неё в зеркало заднего вида. Лицо у неё было жёстким и бесстрастным. Он снова сосредоточился на дороге.

— Прости, бабушка.

Она цокнула языком. Ещё один взгляд в зеркало показал, что она смотрит в окно, плотно сжав губы.

— Я думала, ты уже оставил всё это в прошлом. Проклятый лифт всё разворошил.

— Это началось, когда я родился, — мягко сказал Ник. — Если ты попытаешься сказать, что Джаред сделал меня таким, этот номер не пройдёт.

Его мать, которая всё это время молча кипела, больше не сдерживалась.

— Ты столько лет жил с этим и ничего не делал. Почему сейчас?

— Господи, — пробормотала себе под нос Эммануэлла.

Ник изо всех сил старался сохранять терпение.

— Мама, я говорю это с уважением, но ты понятия не имеешь, насколько сильно я всё это время сдерживался. И, честно говоря, не думаю, что ты хочешь знать.

Лицо матери покраснело, голос повысился.

— Нельзя было оставить всё как было?

Бабушка Эмерсон подняла руку.

— Мы не будем настолько невоспитанными, чтобы кричать в машине. Можем подождать до дома.

Никто больше не проронил ни слова, пока они не вошли в дом, но едва за ними закрылась дверь, всё началось снова.

Мать Ника ткнула в него пальцем, и глаза её пылали яростью.

— Я хочу знать, зачем тебе это понадобилось. Я хочу знать, почему нельзя было оставить всё как было. Ведь всё было хорошо. Просто прекрасно.

Наконец терпение Ника лопнуло.

— Прекрасно? Как же я рад, что ты так хорошо понимаешь, что я чувствую, мама.

— Не смей мне дерзить.

— Не смей указывать мне, что я должен чувствовать и как мне жить. Это моя жизнь. Моё счастье. Мой путь к тому, чтобы найти человека, с которым я хочу провести остаток жизни. И этим человеком мог быть только мужчина. И прежде чем кто-нибудь скажет мне, что это грех, если вы действительно можете стоять здесь и говорить мне, что любовь к одному из самых уважаемых врачей в этой общине и желание построить с ним жизнь делают меня грешником, говорите.

— Таково Слово Божье, — парировала бабушка.

— Что ж, я тоже творение Божье, и я создан таким, какой есть. Так что, наверное, можете называть меня библейским парадоксом. Но даже если я соглашусь с тобой, бабушка, даже если ты будешь настаивать, что моя сущность — грех, неужели ты всерьёз считаешь, что это самое главное во мне? Разве это перечёркивает всё остальное, чем я являюсь, всё, что я сделал? Не для церкви. Для тебя.

Он замолчал, но она ничего не сказала, только плотно сжала губы и продолжила смотреть на него.

Внутри Ника всё сильнее разгорался огонь, и он продолжил:

— Все эти годы, пока все остальные раскрывались, я оставался в тени, потому что не хотел, чтобы ты смотрела на меня так, как смотришь сейчас.

Его мать тоже больше не могла сдерживаться.

— Мы не этого для тебя хотим. Твоя жизнь и так была достаточно трудной. Тебе правда нужно делать её ещё сложнее? Тебе правда нужно, чтобы вдобавок ко всему тебе пришлось столкнуться ещё и с гомофобией?

— Как ты себе это представляешь, мама? Ты говоришь, что хочешь облегчить мне жизнь? Так прими меня. Хочешь, чтобы я был счастлив? Так признай меня. Потому что притворяться кем-то другим — это не счастье. Это не полноценная жизнь. Всё это время, пока ты думала, что я в безопасности, скрываясь в шкафу, мне приходилось смотреть на себя в зеркало, и было много дней, когда я был настолько мрачен, что чувствовал себя мёртвым изнутри. Таким одиноким и опустошённым, что иногда хотел умереть, потому что не видел выхода. Это та самая «менее сложная» жизнь, о которой ты говоришь? Если да, то меня она не интересует. Всё, чего я хочу, — чтобы то, кем я являюсь внутри, наконец совпало с тем, кого видят другие. Я хочу, чтобы вы любили меня целиком. Я хочу иметь возможность любить себя целиком.

Подняв руки, он попятился к двери.

— Знаете что, я дам вам время всё это переварить. Я действительно хочу с вами поговорить. Я действительно хочу быть частью этой семьи. Для меня это невероятно важно. Но, думаю, это всё, что я сегодня могу вынести.

Он развернулся и ушёл, прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, сел в машину и уехал в каком-то оцепенении. Он поехал домой. Только припарковавшись и на нетвёрдых ногах направляясь к двери из гаража, ведущей на кухню, он понял, что считает этот дом своим домом. Теперь это было его безопасное место.

Когда Джаред открыл дверь, широко распахнув объятия, чтобы принять Ника, Ник позволил рухнуть защитным стенам, которые воздвиг в церкви, и выпустил наружу всю свою печаль. Устроившись в объятиях Джареда, он закрыл глаза и растворился в тихих обещаниях своего возлюбленного, что всё будет хорошо.