Глава 15. ОЗНАКОМКА

  Девятнадцатое апреля. В разгаре вторая весна, на которую я смотрю сквозь несколько решёток. Земля скинула с себя снежный покров, люди — тёплые одежды. На деревьях набухают почки. Жизнь продолжается.

  У меня в тот день с утра была очередная апелляшка на очередное «продление». Дежавю. Этот суд, апелляционный, из другого города, судит нас в первый раз. Но всё как прежде.

Выступая в суде, я по системе Станиславского пытаюсь играть веру в его справедливость. Но результат — «бэзэ», конечно. И я, конечно, другого на самом деле и не ожидал. В очередной раз услышал от обвинителей слова об интересах общества и государства, во имя которых меня необходимо держать за решёткой. Слова — высокие, но произносящие их актёры в кителях и мантиях играют бездарно. Хоть чуток бы импровизировали, что ли…

— Собирайся на перевод, — прозвучал за дверью голос постового через полчаса после того, как я вернулся в хату.

На сей раз эти слова были обращены не ко мне, а к Руслану.

Вот так: привыкнешь к сохатнику — обязательно расселят. Ни мне, ни Руслану этого не хотелось. Но от нашего хотения тут мало что зависит.

  Руслан принялся собирать вещи.

— Давай, удачи тебе! — сказал я ему, когда за ним пришли.

— Взаимно, Лёха. Удачи!

— Не пропадай! — крикнул я вслед, когда дверь захлопывалась. Эти слова означали: «напиши маляву». Куда я мог бы ему написать — я не знал. Ведь когда переводят — не говорят куда. Арестант узнаёт об этом только в конце пути.

  Я остался один. Влез на свою «пальму». Но не прошло и пары минут, как дверь вновь отворилась. В хату вошёл другой парень — такой же молодой, как Руслан, но пониже ростом, коренастый, восточной внешности.

Мой новый сохатник — назовём его Фанисом — оказался подельником Руслана. Их зачем-то поменяли между собой: Фанис заехал ко мне вместо Руслана, а Руслан — вместо Фаниса в одиночную хату во втором корпусе. Значит, где Руслан — теперь известно, можно с ним переписываться.

  С Фанисом мы тоже быстро нашли общий язык. Да и как же иначе: нам ведь жить вместе. Даже если мы люди разные, общая беда сближает. И общие темы для разговора всегда найдутся. Фанис оказался мне даже отчасти коллегой: учился в медицинском колледже. Хотя не о медицине мы разговаривали — больше своими историями и переживаниями делились. Он был открытым, пожалуй, даже более открытым, чем Руслан. Доверял то, что обычно держат при себе. «В этих стенах становишься сентиментальным», — как-то раз заметил он. И я с ним согласился.

Теперь я Фаниса научил играть в шахматы — те самые, которые мы с Русланом сами вырезали. А с Фанисом мы ещё и игральные карты сделали. Правда, поиграли мы в них совсем недолго: на очередном шмоне их у нас изъяли и объявили выговор: «Азартные игры запрещены!» Кубик Рубика, который Фанис где-то раздобыл, тоже изъяли. Шахматы чудом сохранились: то ли «сотрудники» не посчитали их азартной игрой, то ли просто не заметили.

…

  Всё-таки хорошо, что меня перевели на спецблок. Совмещать ежедневные выходы в кабслед с еженочными дежурствами на дороге я бы не смог. А Ильдар, через которого я толкал свои малявы, часто приходил на ознакомку невыспавшимся. Хотя в хате он не один — дежурство можно делить. Да и трафик на дороге у него не столь интенсивный, как у меня на перекрёстке был.

А от материалов дела порой реально тошнит. Сколько грязи на каждого из нас вылил Башмаков! Какими негодяями нас представили эксперты! Хотя порой их перлы и улыбку вызывают.

Вот лингвист из экспертного подразделения спецслужбы пишет: «Указание на необходимость обеспечить недопущение к власти представителей эксплуататорских классов свидетельствует о преднамеренном ущемлении прав и законных интересов группы лиц, обозначаемых словосочетанием „эксплуататорские классы“, то есть о дискриминации граждан по признаку принадлежности к классу эксплуататоров».

Я ущемил права эксплуататоров! Круто, однако! Что я могу ответить эксперту?

…Выполняя сотый раз

Очень выгодный заказ,

Очень важного клиента,

Словоблудных аргументов

Он использует запас…

  Есть в материалах дела и совсем уж курьёзы. Вот, из «протокола осмотра»: Следователь «осмотрел» башмаковский файл и «установил, что указанный файл является аудиозаписью, на которой представлены голоса мужчин, схожие с голосами фигурантов уголовного дела». Далее приводится стенограмма. Так вот, в стенограмме есть такая ремарка:

«Потёмкин: — Офигенная вещь! (показывает предмет, похожий на гранату Ф1)».

  «Гениальный» Колобков умудрился определить вид предмета по аудиозаписи!

  А вот ещё, надеюсь, читатель оценит: «В жилище Первушина произведён обыск… Интерес для следствия представляют: рация Baofeng, котелок, зубная щётка, один пакетик чая Greenfield, два пакетика сахара весом 20 г, банка сгущёнки „Кармаскалинский“, две банки скумбрии „Красная цена“, спички в упаковке, пара вязаных шерстяных носков, два полиэтиленовых дождевика, лекарственные препараты общего назначения, металлический топор с надписями „1965 г.“, „2 р. 50коп.“». Колобков постановил: «Признать и приобщить к уголовному делу указанные предметы в качестве вещественных доказательств» и хранить в первом отделе по расследованию особо важных дел. Как и изъятые у Григория Ефимовича туристическую палатку, спальник и, извиняюсь, поджопник — кусок мягкого материала на резинке. Ну чем не орудия захвата государственной власти?

  Сапёрные лопатки, кстати, ни у Саши, ни у дяди Жоры не нашли. Хотя, как дядя Жора рассказывал, про какую-то лопатку у него при обыске с таким усердием выпытывали, что казалось: весь мир, да и сам дядя Жора рехнулись.

  Я уже подумал: «Побольше бы таких нелепостей в деле! Уж если не получается доказать обвинителям, что я не верблюд, то надо хотя бы людям показать, каким посмешищем они, обвинители, себя выставили…

  В мае нас на ознакомку уже не только в кабслед выводили — стали вывозить в следственный комитет, ознакамливаться с «вещдоками» — аудио- и видеоматериалами.

— Скопируй в папку «Ознакомление» и включи. Пусть эти смотрят свои деяния, — сказал Колобков студентке-практикантке, протягивая ей CD-диск.

  Субтильная девушка послушно выполнила указание, а Колобков уселся в кресло, закинул ноги на спинку стула и погрузился в любимое занятие — стал гладить свой смартфон.

  На экране монитора возник живописный берег реки. На берегу кустики. Возле них дядя Жора что-то помешивает в котелке над костром. Оказывается, за нами тогда следили с противоположного берега реки. Прошло пять, десять, двадцать минут — а на экране всё тот же речной берег, тот же дядя Жора продолжает что-то готовить на костре. К нему то и дело подходят разные люди, выпивают, закусывают, о чём-то, видимо, беседуют. О чём — неизвестно: звука-то на видео нет.

— Смотри, смотри! — легонько толкнул меня в бок Саша, когда я отвлёкся от монитора и задумался о чём-то своём.

— Что?

— Смотри, опять ничего не происходит! — Саша иронически усмехнулся.

— Да ну тебя! Это я и так вижу.

По мнению следователя, мы смотрели «конспиративную встречу членов террористического сообщества», где они, то есть мы, проводили некие «учения».

После этого видео даже дядю Жору на стихи пробило:

Учение — свет, учёных — тьма,

А на траве лежат дрова.

Прошли учения ребят —

Трава помятая опять.

Висит уныло котелок,

Горит чуть слышно костерок…

Дальше, увы, не помню…

…

31 мая нас в очередной раз погрузили в автозак и повезли. Но на сей раз не в следственный комитет, а в суд.

В суд обратился Колобков, заявив, что «Дмитриев злоупотребляет правом, предусмотренным статьёй 217 УПК РФ», то есть умышленно затягивает сроки ознакомления с материалами уголовного дела. «Указанные действия», по мнению Колобкова, «нарушают статью 17 Конвенции о защите прав человека и основных свобод». Поэтому он ходатайствовал перед судом ограничить срок ознакомления десятью днями. И по каждому из нас Колобков подал подобные ходатайства.

Времени, чтобы хотя бы бегло просмотреть и прослушать весь собранный на нас «компромат», всё равно не хватит. Одной только телефонной прослушки — на многие десятки, если не сотни часов. Видео слежки за нами — ещё десятки. Плюс аудио от Башмакова. А ещё только изъятых у меня носителей приобщено к делу на 20 ТБ. И я уверен, что там есть то, что пригодилось бы для защиты.
На всё это десятков дней физически не хватит. Даже ста дней вряд ли хватило бы.

  Я вроде бы аргументированно заявил об этом в суде. Судья слушал меня хмуро. И меня удивило, что он дал мне на ознакомление не 10 дней, а аж целых три недели. Это был первый случай, когда ходатайство следователя что-нибудь мне ограничить было удовлетворено судом не в полном объёме. Неужели моя речь на судью подействовала?

  Каждого из нас судили по отдельности. И, как выяснилось, моим подельникам дали на ознакомление на неделю меньше, чем мне.

  Надо успеть прослушать как можно больше «материалов». Но не просто прослушать, а ещё отметить у себя в тетрадке самое важное.

  1 июня мы слушали мои телефонные разговоры трёхлетней давности.

  «Я бы хотел собраться в музей, но мы же закон нарушаем…» — звучал мой голос из колонок. Речь тогда, три года назад, шла о «ковидных ограничениях». Но у следователя-то своя версия…

Файлы шли подряд, один за другим, без пояснений, и я не успевал делать в тетрадке пометки.

— Остановите запись, — попросил я. — Мне надо название и адреса файлов записать.

— Тебе включили — вот и ознакомливайся! — огрызнулся Колобков, опять сидевший, задрав ноги на спинку стула.

— Ну позвольте, ведь у меня право…

— Ты ознакамливаться пришёл или права качать?!

  Колобков сменил позу, и я получил удар по затылку от одного из амбалов, всё это время сидевших наготове. Мои руки тут же оказались в наручниках.

Вступать в дальнейшую перепалку после этого никто из нас не решился. Но дядя Жора достал лист бумаги и стал размашистым почерком писать:

  «…Прошу обеспечить возможность полноценного ознакомления с материалами дела в соответствии с требованиями 217-й статьи УПК, исключить рукоприкладство…»

— Это я вам припомню, — процедил Колобков, принимая ходатайство.

На другой день о своих правах, предусмотренных 47-й и 217-й статьями УПК, вспомнил Саша. В результате он полдня пролежал на полу лицом вниз, с застёгнутыми за спиной наручниками.

— Ну что, удобно ознакомливаться? — с подчеркнуто наигранным сочувствием спросил его Колобков.

— Конечно, раз вы считаете, что обеспечили мне все возможности для ознакомления, — ответил Саша.

Выводили из здания следственного комитета меня с Сашей с застёгнутыми сзади наручниками, придавливая вниз так, что мы шли, согнувшись в три погибели. На улице в той же позе нас с размаху прижали лбами к стенке. Григорий Ефимович получил подзатыльник за то, что глянул в нашу сторону.

В автозак завели Сашу и, не снимая наручников, поместили в тесный одиночный «стакан». Потом туда же сверху стали запихивать меня. Вторым я никак физически не помещался, но амбалы втроём как-то меня туда упаковали. После этого закрыть дверь «стакана», казалось, было уже невозможно. Но сил у них и на это хватило. Теперь я знаю, что такое «как селёдка в бочке». В маршрутке таких ощущений не испытаешь.

Пока ехали, я как-то пытался держаться, чтобы не раздавить Сашу. Но в СИЗО машину долго не пускали, видимо, принимали какой-то этап.

— Прости, сил больше нет, — проговорил я Саше и обмяк.

Как я вывалился из «стакана», когда его открыли, я не помню. Но следы от наручников долго не сходили.

А на ходатайство Григория Ефимовича проводить ознакомление без рукоприкладства Колобков ответил полным отказом. Дескать, обвиняемым предоставлены все условия в полном соответствии с законом, а «обвиняемый Дмитриев пытался сорвать процесс ознакомления и представлял опасность для окружающих, в связи с чем сотрудники правоохранительных органов были вынуждены применить в его отношении спецсредство». Официальная бумага — с подписью и печатью служителей закона. Не то что условные заявления какого-то террориста.

… 

13 июня утром Григорий Ефимович сказал мне из соседней хаты:

— Мне хреново. Походу, не смогу сегодня ехать.

— Что такое?

— Сердце… и давление не могу сбить. Таблетки не помогают.

— Конечно, дядь Жор, не езжай. Тебе врача надо срочно.

— Звал я врача. Дождаться не могу.

В Следственный комитет нас в тот день доставили вчетвером, без дяди Жоры. Сидим, слушаем «компромат». Надеемся, что врача наш товарищ всё-таки дождался.
Тут дверь кабинета Колобкова открылась. У порога стоял Григорий Ефимович. Он еле держался на ногах, так что «сотрудники» были вынуждены его поддерживать.

  Когда Ефимыча завели, он сел возле меня, и я спросил его шёпотом, стараясь не привлекать чужого внимания:

— Как ты, дядь Жор?

— Плохо. Меня обманом вывезли. Сказали, что к врачу.

  Через полчаса он стал выглядеть ещё хуже: был бледен, покрыт холодным потом. Я взял его руку — пульс аритмичный, под 150 ударов в минуту.

— Дядь Жор, болит что-нибудь?

— В груди давит.

— Срочно вызывайте скорую! — не выдержал я. — Похоже на инфаркт.

— Небось набухался вчера, — проворчал Колобков.

  Но всё-таки он велел одному из амбалов вызвать скорую. Вряд ли его тронуло состояние здоровья моего товарища — но ведь в случае летального исхода придётся писать объяснительную…

  «Скорая» приехала через полчаса. Доктора я, кажется, где-то видел — видимо, он когда-то привозил пациентов к нам в приёмный покой. Но перекинуться с коллегой хотя бы парой слов мне не позволили — нас всех, кроме Григория Ефимовича, увели в другой кабинет.

— Пока принимайте пищу, — Колобков удалился, оставив нас под надёжным присмотром амбалов.

  Принимать пищу — то есть содержимое сухпайков — предлагалось в наручниках.

  На следующий день дядя Жора выглядел гораздо лучше. Его свозили в больницу и оказали необходимую помощь. Инфаркт, к счастью, не подтвердился. Но давление и сахар крови зашкаливали.

  А Колобков ещё долго называл Ефимыча симулянтом.

…

16 июня у моих подельников закончился установленный судом срок ознакомления. В следственном комитете Колобков ввёл их в другой кабинет «подписывать 217-ю» (то есть брать подписи для «протокола ознакомления с материалами дела», как того требует 217-я статья УПК), а мне был вынужден предоставить для ознакомления мой же жёсткий диск.

— Предлагаю сделку, — сказал он мне. — Ты пишешь ходатайство о досрочном окончании ознакомления, а я предоставлю всем вам ещё два дня.

— А если нет?

— Тогда будем считать, что ты подвёл своих товарищей.

Колобков нашёл, на что давить. Но идти на сделку с ним совсем не хотелось. Да и верить ему было бы слишком наивно.

  В обеденный перерыв мне удалось пересечься с подельниками в одном кабинете. Им Колобков успел сказать, что возможность их дальнейшего ознакомления зависит от «степени эгоизма Дмитриева».

— Ознакамливайся лучше один, — сказали мне товарищи. — Ты за неделю больше полезного успеешь найти, чем если мы вместе будем два дня слушать.

Я ожидал такого ответа, но должен был его услышать.

  В результате пожилой следователь, тот, с которым мы начинали ознакомку, ещё в течение недели приходил в СИЗО с ноутбуком и моим жёстким диском. Он, в отличие от Колобкова, отнёсся ко мне по-человечески и препятствий не чинил. А я старался ознакамливаться добросовестно — тем более что товарищи мне это доверили. И хотя я успел прослушать лишь малую часть, всё-таки кое-что полезное для защиты среди своих файлов и среди записей телефонной прослушки нашёл.

22 июня пришло время и мне «подписывать 217-ю». Колобков написал в протоколе, что я ознакомился с материалами дела «в полном объёме», «без ограничений времени», да ещё «совместно со своим защитником»… Не подписать этот документ я не мог. Но написал, что без приложенных моих замечаний протокол недействителен. В замечаниях же указал, как в действительности меня ознакамливали.

…

  На следующий день, 23 июня, по радио сообщили о событиях, похоже, весьма серьёзных. Это не мы с сапёрными лопатками, в фантазиях Колобкова впятером захватывающие власть. Там, похоже, реально военные с танками и пушками на Москву двинулись.

  Услышав об этом, я, конечно, прянул к радиоприёмнику. Не могу сказать, на что я надеялся, и надеялся ли вообще. Но, знаете ли, тут начинаешь с жадностью следить за событиями, сулящими какие-то перемены. При том что и не можешь знать, в какую сторону могут быть эти перемены… Хотя Фанис вот за событиями почему-то не следит. Вообще от политики отстранился.
На следующее утро, пока Фанис ещё спал, я первым делом потихоньку включил приёмник — и понял, что вчерашние события уже кончились, так и не развернувшись. Почему там кто-то передумал и как — пока я в этих стенах, я вряд ли узнаю.

  Глава одного крупного российского банка однажды выразил свой откровенный посыл в форме вопроса коллегам по цеху: «Чего же мы науправляем, если простым людям будет доступна непрепарированная информация?»

Информация сюда если и доходит, то отпрепарированная — и весьма тщательно.

…

  Вот прошла неделя после окончания ознакомки. Теперь я никуда не выхожу и не выезжаю. Со дня на день должны отправить на военный трибунал в Екатеринбург. Но пока об этом ничего не говорят.

Пытаюсь привести в порядок свои вещи, а заодно — свои мысли и чувства. С вещами легче разобраться. Отбираю то, что возьму с собой на этап. Всё не увезу. Кое-что из одежды и книг оставлю здесь, на продоле раздам тем, кому нужно. А раритетный курс высшей математики мне ещё во время ознакомки удалось через товарища отправить домой. И вместе с математикой — кое-что из личных записей. Ничего компрометирующего в них нет, но для меня это память. А при переезде, боюсь, могут потеряться.

Несколько книг для самообразования возьму с собой. И томик Чехова, подаренный Васей — пожалуй, тоже. Это тоже память… А может, застану ещё его и Славика там, в Екатеринбурге?

  Вот и вторая неделя пролетела. Лето уже в полном разгаре. Как и год назад, деревья шелестят зелёной листвой, легко одетые люди куда-то спешат. Вот во дворе частного дома напротив централа кто-то жарит шашлык так, что запах досюда доносится. Там, за высоким забором, своя жизнь.

  А у меня впереди по-прежнему неизвестность. Мысли и чувства в порядок никак не приводятся. Немало следов в моей памяти оставили лицемерие и пошлость «респектабельных господ», которые не знают, как себя уложить, для которых мы — быдло, расходный материал. Ещё больше грязных следов оставили бездушные исполнители — солдаты репрессивной системы. Бочку варенья и корзину печенья они от господ получают — и ради этого готовы топтать всякую человечность…

  Сейчас главная задача — сохранить себя, не разочароваться в этом мире, не озлобиться на него.

Ремарк как-то писал от имени юноши, волею судьбы (а точнее — волею «сильных мира сего») оторванного от мирной жизни, от родных, от своих увлечений и брошенного на фронт Первой мировой: «Два года подряд стрелять из винтовки и метать гранаты — это нельзя сбросить с себя, как сбрасывают грязное бельё».

  Мы тут из винтовок не стреляем и гранаты не мечем. Но в психологическом плане и с нами происходит нечто подобное, описанному в старом антивоенном романе (роман этот — «На Западном фронте без перемен»). Мы тоже пережили то, что нельзя сбросить с себя, как грязное бельё.

  Помню, как-то в приватке, чтобы немного отвлечься от текущих забот, я задал подельникам вопрос:

— Что делать будем, когда выйдем?

— Напьёмся, — ответил Фёдор.

— А дальше?

— Дальше — по бабам.

— Ну, по бабам — это для меня, сам знаешь… И всё-таки что потом?

— Не знаю. Сначала выйти надо, а потом видно будет, — сказал Фёдор, невольно почти дословно процитировав Ремарка.

Насчёт того, чтобы напиться и пойти «по бабам» — конечно, было сказано не всерьёз. А горькая правда слов Фёдора в том, что нам, как и тем ребятам из романа Ремарка, тоже уже трудно представить себя в обычной жизни, а ещё труднее — строить планы на будущее. Жизнь слишком бесцеремонно показала нам, что все планы могут вмиг пойти насмарку.

  Планы-то не хитрые были у Фёдора: старый домик подлатать, баню построить… Денег подзаработать, которых всегда не хватало. Две тысячи рублей на туристическую рацию — это было дорого.

  А у меня стабильная работа была — дежурным врачом в больнице. 30–35 тысяч в месяц зарабатывал. И жил я не в частном доме. Но и я почему-то сидеть без дела не мог: то мебель сам себе мастерил, то электронные самоделки паял… На лоджии больше сорока видов тропических и субтропических растений у меня было. Тогда я не мог себе представить, как круто может измениться вокруг меня реальность. Теперь, благодаря «правоохранителям», всё это — в прошедшем времени. Теперь заботы и увлечения прошлой жизни стали для меня чем-то неправдоподобным, будто позаимствованным из сна или какой-то фантазии.

  Нам уже нечего терять, кроме своих цепей. Мы свободны от времени мещанских благ, за которые можно держаться по ту сторону забора. Здесь стоит искать опору только в своих убеждениях. И в осознании того, что ты в них всё-таки не одинок…

Заканчивается третья неделя.

— Дмитриев, собирайся! — сказал голос за дверью утром 10 июля.