Глава 14

Остаток ужина прошёл в тишине, и Имре не возражал. Разве что Люка был слишком тихим, слишком подавленным, уставившись в свою тарелку. Имре чувствовал, что сейчас расспросы были бы неуместны и вряд ли помогли бы.

Иногда даже самые мрачные мысли требуют времени, чтобы перебродить в одиночестве, и если Люке нужна была тишина, Имре не станет в неё вмешиваться.

Но когда Имре вызвался помыть посуду, Люка лишь пробормотал что-то себе под нос и исчез наверху, оставив Имре смотреть ему вслед.

Его внезапное отсутствие было почти осязаемым — словно в комнате остался вырезанный из бумаги силуэт в форме Люки.

Имре задержался на этом ощущении, убирая остатки еды на потом. Ужин оказался на удивление вкусным: сытным, насыщенным, с дразнящим сочетанием вкусов, но без излишеств. Затем он вымыл посуду.

Сказал ли он что-то, что расстроило Люку?

Возможно, разговоры о Марко были не лучшей идеей, когда отношения между отцом и сыном и без того были натянутыми. Упоминание о студенческих выходках Марко, вероятно, лишь сделало осуждение, обрушившееся на Люку, ещё более тяжёлым.

И Марко был несправедлив, думал Имре.

У Люки была голова на плечах, и его причины подождать имели смысл. Это казалось гораздо разумнее и взрослее, чем бросаться в омут с головой и тратить четыре года на то, что сделает его несчастным.

Но вмешиваться было не его делом.

И уж тем более не ему было принимать чью-либо сторону. 

Поэтому он лишь закончил с посудой, устроился в гостиной с книгой и прислушивался к мальчику, который вдруг затих так, словно стал мышью за стенами.

Но к тому времени, как он перелистнул несколько сотен потрёпанных, пожелтевших страниц «Шардика», он всё ещё не услышал ни звука. А его внутренние часы подсказывали, что пора в последний раз проверить коз перед сном.

Он снял очки для чтения, убрал их в футляр и бесшумно поднялся на несколько ступенек, задержавшись перед пресловутой пятой.

— Люка? — тихо позвал он.

Никакого ответа.

Пусть спит.

Он только сегодня приехал, и, несмотря на то что сразу с головой окунулся в помощь, вероятно, был вымотан и эмоционально, и физически. Хороший сон прояснит всё, подумал Имре.

Возможно, завтра Люка позволит своей улыбке появляться чаще, а не станет прятать её так, словно это признание в преступлении.

Он подождал ещё немного, затем спустился обратно и вышел в амбар.

Андраш и Жофия дремали, лениво помахивая хвостами, но козы были в стойлах не одни.

Люка сидел в углу стойла Джии, положив голову козы себе на колени. Он гладил её морду и слегка покачивался, задумчивые глаза были устремлены на неё, а его бледное, кошачье лицо выражало безмолвную, беззащитную печаль.

Рядом стояла пустая бутылочка для кормления.

Джия спокойно лежала у него на бёдрах, лишь изредка помахивая хвостом.

Странное, ноющее чувство поднялось в груди Имре где-то между желудком и рёбрами. С каждым медленным ударом сердца оно разрасталось, заполняя все внутренние щели и трещины.

Что-то похожее на боль.

Что-то похожее на тепло.

Что-то похожее на понимание.

Что-то похожее на тоску.

Осколки каждого из этих чувств и множества других смешались воедино, и единственное, что он мог сделать, — замереть, словно каменное изваяние. Иначе весь этот хаос эмоций просто разорвал бы его изнутри. 

Люка издал тихий, прерывистый вздох и, не замечая Имре, зажмурился.

Слабый вечерний свет, проникавший через открытые двери амбара, ловили блестящие влажные капли, собравшиеся на его ресницах тонкими туманными бусинками.

— Пожалуйста, — прошептал он и обнял Джию. — Пожалуйста, поправься.

Эти тихие слова пронзили сердце Имре.

Он шагнул ближе к открытой двери стойла и мягко кашлянул, предупреждая о своём присутствии.

— Люка.

Люка вздрогнул, поднял голову и прижал Джию к себе защитным жестом.

Он уставился на Имре широко раскрытыми глазами, влажными от слёз. Бледно-зелёные радужки плавали в озере влаги.

Ах, Боже.

Имре вошёл в стойло и опустился на колени рядом с мальчиком и козой.

— Люка, — повторил он. — Иди в постель.

Он положил руку ему на плечо. Оно было твёрдым, почти как камень, под его ладонью, но дрожало глубоко внутри, словно хрупкая бумага на ветру.

— Сегодня ты больше ничего для них не сделаешь. Тебе нужно отдохнуть.

Губы Люки приоткрылись, прежде чем он издал болезненный звук и снова посмотрел на козу.

— Но Джия выглядит так, будто ей становится хуже.

Имре помедлил, затем наклонился над козой и осторожно приоткрыл ей веки.

Зрачки расширились ещё сильнее. В них появился тревожный оттенок.

Он пригнулся и прижался щекой к её груди.

Сердце билось поверхностно и слабо.

Люка был прав.

Имре сдержал проклятие, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Иногда им становится хуже, прежде чем становится лучше, — сказал он.

Он не хотел причинять Люке боль, но и лгать ему не собирался.

— А иногда… им становится только хуже. Но она продержится до утра, андьялка. Пусть она отдыхает, пока отдыхаешь ты. Посмотрим, как она будет себя чувствовать утром.

Он сжал тонкое плечо Люки.

— Идём.

Люка снова посмотрел на него, и пелена в его глазах прорвалась потоком слёз.

— Имре… — выдохнул он, наполовину шёпотом, наполовину всхлипом.

В следующий миг руки Имре обхватили стройное тело и дрожащие плечи.

Люка бросился ему на грудь.

Имре замер, но его тело знало, что делать, даже когда разум молчал. Его руки обхватили Люку и притянули ближе.

Даже взрослым он всё ещё был таким маленьким рядом с Имре.

Он вписался в него дрожащим комком, который Имре мог легко защитить собой, будто его тело могло заслонить Люку от любого удара, который мог бы обрушиться на него.

Но от ран, которые резали глубже всего, Имре не смог прикрыть.

Он мог лишь прижимать Люку к себе и позволять ему выплакивать слёзы в его плечо, пока Джия хрипела и дрожала в сене, а в груди Имре разрасталось ужасное пустое чувство.

— Люка, — прошептал он, поглаживая его тонкую спину. — Андьялка. Ангел. Мы делаем для них всё, что можем.

Он продолжал гладить его по спине.

— Ветеринар уже приходила, но я буду проверять Джию до утра, а затем сразу же позвоню ей. Она приедет из Харрогейта. Хорошо?

Он взял тонкий, заострённый подбородок Люки в пальцы и мягко поднял его лицо, чтобы встретиться взглядом с заплаканными глазами.

— Это тебя успокоит?

Люка шмыгнул носом, затем кивнул и потёр покрасневший кончик носа.

— Да.

— Значит, решено.

Имре отпустил его подбородок и положил руку ему на макушку.

— Умойся перед сном. Я побуду с ней ещё немного.

— Хорошо, — сказал Люка.

Но его губы остались приоткрытыми, словно он хотел сказать что-то ещё.

Он упёрся руками в грудь Имре, впитывая тепло через одежду. Ясные зелёные глаза скользнули по лицу Имре, затем Люка опустил голову и отстранился.

Имре потребовалось мгновение, чтобы напомнить своим рукам, что нужно двигаться — разжаться, отпустить.

Люка поднялся на ноги, весь в сене, с припухшими губами, красными носом и щеками.

Он зажал нижнюю губу пальцами, затем спросил:

— Если что-то изменится… ты придёшь за мной? Даже если будет плохо?

— Обещаю, — сказал Имре.

— Хорошо, — снова сказал Люка.

Он задержался ещё на мгновение, всё ещё странно глядя на Имре.

Непостижимое и прекрасное создание в лунном свете.

Загадка в цветах пергамента и чернил, теребящая губу и рубашку.

Имре склонил голову, вопрос уже застыл на языке.

Но прежде чем он успел найти голос, Люка ускользнул — быстрый, как ветер, растворившись во тьме дома.