Глава 14
christyАйви
Отрывая взгляд от телефона, я смотрю в окно напротив своего рабочего стола — за стеклом снова зарядил мелкий дождь, а город кутается в туман. Кажется, весь Лондон можно описать одним-единственным прилагательным — дождливый. Сейчас ровно шесть вечера, снаружи уже темно, а из-за такой мерзкой погоды кажется, что наступила глубокая ночь.
Выключаю компьютер и начинаю в спешке собираться на выход, потому что где-то там, под этим ледяным ливнем, меня ждёт Уилл! Боюсь даже представить, насколько он уже промёрз. Но на самом выходе из кабинета меня мягко придерживает за локоть Майлз, и я вынужденно останавливаюсь.
— Могу провести тебя? — в голосе коллеги звучит явная надежда на то, что в этот раз я наконец-то скажу «да». Что я, быть может, передумала.
— Нет, спасибо, я сама, — быстро отвечаю я, решив не упоминать про друга, который ждёт меня на улице.
Учтиво кивнув на прощание, я высвобождаю руку и спешу по длинному коридору, а затем сбегаю по ступенькам вниз. Едва не споткнувшись на пороге, толкаю тяжёлые стеклянные двери и начинаю лихорадочно искать взглядом Уилла. Холодный ветер с дождём так резко бьют в лицо, что мне приходится недовольно поморщиться. Друга я нахожу быстро — он стоит неподалёку, привалившись спиной к стене ближайшего здания, и меланхолично курит.
— Ты почему мокнешь тут?! Зайти надо было! — громко, почти отчитывая его, кричу я и подбегаю ближе.
— Всё нормально со мной, не сахарный, — он пожимает плечами. — Знаешь, живя здесь не первый год, я уже привык к этой погоде.
Мой грозный тон Уилл благополучно игнорирует, а потом и вовсе примирительно хлопает меня по плечу и небрежно выбрасывает недокуренную сигарету прямо на мокрый асфальт. Я бросаю на него максимально осуждающий взгляд. Терпеть не могу, когда люди вот так мусорят на улице. Тем более что буквально в десяти шагах от нас стоит урна.
Он всё понимает по одному только выражению моего лица. Тяжело вздохнув, Уилл наклоняется, поднимает бычок и делает эти несколько шагов, чтобы выкинуть его куда положено. В его зелёных глазах читается немой вопрос «довольна?», и я едва сдерживаю себя, чтобы победно не улыбнуться.
Я раскрываю зонт, который — на минуточку! — ношу с собой каждый божий день. Потому что я тоже привыкла к этому климату, я ведь вообще здесь выросла. Но, в отличие от Уилла, у меня другие отношения с лондонским дождём, и я совершенно не получаю удовольствия мокнуть под ним. Пусть лучше я буду сахарной, да. Зато точно не слягу завтра с высокой температурой.
Нам пришлось идти впритык друг к другу, чтобы поместиться под одним зонтом. Уилл, конечно, уверял, что прекрасно может дойти и так, но я легонько треснула его по руке, и он благополучно замолчал. Всю дорогу мы почти не разговаривали: шум ливня стоял такой, что пришлось бы орать на всю улицу, перекрикивая такую погоду, чтобы услышать друг друга.
А ещё через несколько минут небо прямо над нами расколола ослепительная вспышка молнии, за которой последовал оглушительный раскат грома. Я невольно вздрогнула. С самого детства ненавижу грозу. Особенно с тех пор, как мы с родителями смотрели выпуски новостей, где рассказывали, как в кого-то попала молния — и всё, мгновенный конец.
Одно дело — сидеть дома в безопасности, попивая горячий чай и наблюдая за буйством природы из окна. Это мне даже нравится. Но вот находиться в такой момент прямо в эпицентре бури — жутко. К счастью, абсолютное спокойствие — или, скорее, тотальный пофигизм — Уилла немного передалось и мне, поэтому я хотя бы не дрожала от страха. Время от времени при особенно громких раскатах он и вовсе тихо усмехался.
Я не совсем понимала, куда именно мы идём. Вчера вечером я сама написала ему первой, потому что мне жизненно необходимо было просто с кем-то поговорить. Выплеснуть всё, что накопилось. Скарлетт, на удивление, почему-то не отвечала ни на звонки, ни на сообщения в нашем чате. Мне даже пришлось написать Максу, чтобы узнать, не стряслось ли у них чего. Но он сухо ответил, что Скарлетт просто немного нехорошо себя чувствует. Миранда была завалена работой, так что тоже отпадала. И тогда я написала Уиллу. Он сразу предложил встретиться после смены — и вот, я согласилась. Сказал, что ему тоже отчаянно нужно выговориться. Только благодаря этой предстоящей встрече я смогла благополучно пережить сегодняшний рабочий день.
Шумные центральные улицы за каких-то пятнадцать минут сменились изоляцией и безлюдьем — если, конечно, не считать грохочущей над головой непогоды. Я не сразу сообразила, куда мы пришли, пока мы не начали спускаться вниз, к старой набережной Темзы. Уилл уверенно привёл меня прямо под массивный бетонный мост. Здесь остро пахло сыростью, металлом и речной водой, а сверху доносился монотонный, приглушённый гул проезжающих машин.
Прямо под мостом, в полумраке, обнаружились старые деревянные скамьи с давно прогнившими и потрескавшимися досками. Достав из кармана сухие бумажные платки, Уилл молча протёр дерево от пыли и кивнул, предлагая мне сесть. Честно говоря, я надеялась, что эту прогулку мы проведём на ногах — после того как с девяти утра торчишь за офисным столом, сидеть уже просто нет никаких сил. Но у лондонской погоды на этот счёт были свои планы.
Я опускаюсь на скамью первой и инстинктивно подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. И, обводя взглядом это место, на меня накатывают воспоминания. Когда я была подростком, в классе восьмом, я связалась с одной компанией. Компания была откровенно дрянной, и я до сих пор понятия не имею, как вообще умудрилась в неё влиться. Однажды им пришла в голову гениальная идея — погулять по всяким “крутым” местам. В их понимании это были локации из криминальных хроник. Там, где откинулся какой-то наркоман, где нашли тело убитой женщины или откуда выкрали ребёнка.
Если честно, я уже смутно помню детали той истории, но когда-то именно под этим мостом нашли труп женщины. И моей старой компашке жутко захотелось припереться сюда прямо после выпуска новостей. Им не хватало экстрима. Они всерьёз думали, что смогут найти какие-то кровавые улики, которые упустила полиция. И, разумеется, позвали меня с собой. Вся эта затея мне дико не нравилась, внутри всё сжималось от страха, но отказаться и стать изгоем в школе хотелось ещё меньше.
На тот момент моя мама встречалась с мужчиной по имени Стив, который был старше её на десять лет. В тот вечер он как раз был у нас дома, когда я собиралась на выход. Стив просто спросил «куда собираешься, гулять?», абсолютно без претензий. Он был действительно хорошим человеком, и я искренне не понимала, зачем он вообще связался с моей вечно пьющей матерью. Я честно ответила, что иду с друзьями под мост. Стив тогда мгновенно напрягся. Испугался за меня и твердо сказал, что лучше туда не ходить. Сослался на плохое предчувствие. А у меня и самой на душе кошки скребли. В общем, я осталась дома. Зато на следующий день мои приятели прибежали в школу с круглыми от животного ужаса глазами. Оказалось, в темноте под мостом на них напал какой-то неадекватный мужик, жестоко избил и едва не утопил одного из парней в реке.
С тех пор я даже близко не подходила к этому месту. Но прошло много времени, я выросла, и сейчас я здесь не одна. Уилл тяжело опускается на скамью рядом со мной и достаёт из кармана сигарету. Но прикуривать не спешит — просто нервно крутит её в замёрзших пальцах.
— Ну, рассказывай… — он протяжно вздыхает и поворачивается ко мне.
Я смотрю на тёмную, неспокойную воду Темзы, которая тяжело бьётся о бетонные сваи где-то внизу. Шум реки и приглушённый гул машин над головой сливаются в один сплошной, давящий фон. Крепко заламывая пальцы от нервозности и кусая губы, я опускаю взгляд и делаю глубокий вдох, совершенно не зная, с чего начать. Вчера у меня в голове роилось столько мыслей, что я вряд ли смогла бы связать их в одно внятное предложение или ухватиться хотя бы за что-то конкретное. А сейчас в теле осталась лишь сплошная усталость. Мыслей нет совершенно — только зудящая, ноющая пустота внутри.
— Я рассталась с Алексом ещё три года назад, — я полностью поворачиваюсь к Уиллу.
Глаза друга медленно округляются от услышанного, и я лишь коротко киваю.
— Скажу честно, даже не подумал бы. Вообще не мог представить, что такое возможно. Я ведь прекрасно его помню и уверен, что просто так он бы не согласился на расставание. Что-то произошло?
Взгляд Уилла становится серьёзным и одновременно очень настороженным. Он принимается сканировать меня, заглядывая в самые глаза, отчаянно стараясь прочитать в них ответ. И я понимаю, что Уилл сейчас пытается выяснить, не сделал ли мне Алекс чего-то плохого.
— На самом деле… — я нервно улыбаюсь. — Знаю, в это ты вряд ли сможешь поверить, но Алекс — очень хороший человек. По-своему. И я его очень полюбила. Несмотря на всё, что между нами было, и то, как он себя вёл. Я просто открыла ему своё сердце. У нас всё было хорошо, правда. Но потом произошло слишком много событий… о которых я даже не знаю, можно ли рассказывать, понимаешь?
— Боюсь даже представить, что там могло произойти, Айви.
— Мне угрожали — если говорить простыми словами. И Алекс стал единственным человеком, которому я доверяла всю себя и кто защищал меня по-настоящему. Но ситуация стала настолько напряжённой… она просто зашла в тупик. Мы решили уехать туда, где о нас все забудут, и начать новую жизнь. Вернее, так думала только я. А Алекс изначально знал, что в Исландию я полечу одна. Он убил человека, Уилл. Убил человека, чтобы я могла жить спокойно, без этого вечного страха и угроз. Ты понимаешь?
— Алекс убил человека ради тебя?
— Да, он пошёл на это. Я была настолько зла на него… Господи, как же мне хотелось всё переиграть и изменить! Но он слишком упрямый. И… в нашу последнюю встречу, почти перед самым моим вылетом, он приказал мне забыть его. Чтобы я ни в коем случае не ждала и не смела скучать. Сказал, чтобы я жила за нас двоих.
Я замолкаю. Слова заканчиваются, а дыра в груди, которую я так старательно зашивала все эти годы, внезапно расползается по швам. Она снова начинает больно кровоточить. Глаза жжёт, предвещая слёзы — а я, кажется, уже и забыла, когда в последний раз плакала из-за него. Но сейчас, восстанавливая хронологию всех событий для Уилла, я заново пропускаю через себя всё прошлое. Перед глазами мелькают обрывки воспоминаний и его призрачный, размытый образ, который с каждой секундой почему-то становится пугающе чётким и знакомым.
— И что с ним сейчас? — неуверенно спрашивает Уилл, и из моей груди вырывается предательский всхлип — признак того, что мои силы на исходе.
— Я без понятия. Но хочется верить, что всё хорошо. Всё, пожалуйста, хватит. Хватит о нём и обо мне. Теперь твоя очередь, — я печально улыбаюсь, направляя все оставшиеся силы на то, чтобы удержать эту улыбку и не разрыдаться окончательно.
Уилл не спешит начинать. Я вижу, что с его губ так и норовит сорваться вопрос о том, всё ли со мной в порядке и как я себя чувствую — в его глазах, полных искреннего сочувствия, читается абсолютно всё.
— А я виню себя каждый день за то, что сделал. Ты сказала правду тогда — про то, что это мой крест и мне нести его с собой всю жизнь. Я никогда не смогу простить себя за это. И я ведь даже разговаривал с той девушкой… ты её видела тогда со мной в кафе, но вряд ли вспомнишь. Я предлагал ей и свою помощь, и оплату терапии. А она отказалась и сказала, что простила меня. А я… даже не понимаю, как подобное можно простить. Я каждую ночь вижу её лицо перед глазами, слышу её голос, который просил не делать этого, остановиться, не снимать. А мне и моим друзьям было насрать, потому что мы были в стельку.
Уилл склоняет голову, и его голос начинает дрожать сильнее с каждым новым предложением. В горле встаёт плотный ком, а в голове — ни единой мысли о том, что можно ему сказать. Как поддержать. И возможна ли здесь поддержка вообще…
— Более того… блядь, я даже не понимаю, что мною правило в тот момент. Меня не так воспитывали, — его кулаки сжимаются до побелевших костяшек. — Да и я никогда бы не сделал этого, будучи в здравом уме. Мне нет прощения, нет объяснения этому поступку. Я себя ненавижу. И это грызёт меня каждый божий день.
Я смотрю на его сгорбленную спину, на судорожно сжатые кулаки. На то, как он ломается под тяжестью собственной вины, съёживаясь на этой холодной скамейке. Уилл изменился, и сейчас я едва могу узнать в нём того самоуверенного, весёлого парня с четвёртого курса, каким он был в Бостоне. Сейчас передо мной сидит совершенно новый Уилл — сломленный самим собой и временем.
— Она простила тебя не для того, чтобы тебе стало легче, — тихо произношу я, не глядя на него. Уилл ничего не спрашивает, только замирает в ожидании продолжения. — Она сделала это, чтобы спасти себя, — мой голос звучит ровно, без осуждения. — Чтобы отпустить свою боль и не тащить ненависть к тебе за собой в свою новую жизнь. Прощение — это её свобода, а не твоя индульгенция.[1]
— А что делать мне, Айви? — хрипит он так жалобно, словно потерянный в темноте ребёнок. — Как мне с этим жить?
— Молча, — отвечаю я. Жёстче, чем ожидала, но сейчас ему не нужна жалость. Ему нужна горькая правда. — Нести этот крест, как ты и сказал. Ты не можешь вернуться в ту ночь и предотвратить то, что уже случилось. Ты не можешь стереть ей память. Но ты можешь искупать вину не пустыми словами и не вечным самобичеванием, а тем, кем ты стал сейчас и кем будешь всю оставшуюся жизнь. Сделай так, чтобы та девушка никогда не пожалела о том, что нашла в себе силы тебя простить.
Уилл закрывает глаза, и из-под опущенных век выкатываются слёзы. Моё всё ещё кровоточащее сердце делает несколько быстрых ударов, прежде чем снова болезненно сжаться. Мне хочется заплакать вместе с ним. Позволить себе эту слабость хотя бы на сегодняшний вечер. Но что-то внутри меня заставляет сдержаться.
Я просто кладу ладонь на его напряжённое плечо, надеясь без слов дать ему понять, что я рядом, я не осуждаю и я в него верю.
Натянутую струну момента прерывает короткая вибрация. Я вынужденно отвлекаюсь, когда из сумки раздаётся звук пришедшего сообщения. Быстро достаю телефон — я очень жду письма от Марты, она должна сообщить точную дату презентации книги. Но на светящемся экране высвечивается не её имя. Это Майлз. И его странное, колкое сообщение:
«Не думал, что идти с мужиком — значит идти самой».
Я раздражённо смахиваю уведомление. Не понимаю, к чему он вообще это написал, да и что я должна отвечать на этот бред?
— Ладно, — Уилл глубоко вдыхает сырой воздух и поднимает голову, стирая влагу с лица. — Что там с презентацией твоей книги? Когда мне приходить?
Понимаю, что он изо всех сил старается перевести тему и поскорее закончить этот депрессивный разговор, поэтому сразу же подыгрываю:
— Пока не знаю, как раз жду сообщения с датой. Я тебе сразу напишу, не переживай.
Уилл кивает со слабой улыбкой и встаёт со скамейки, протягивая мне руку.
— Замёрзла уже?
Я качаю головой, но мои пальцы в его ладони кажутся другу слишком ледяными. Он недовольно цокает языком, после чего уверенно тянет меня прочь из нашего укрытия, направляясь в сторону дома.
***
Вернувшись домой, я первым делом достаю телефон и ставлю его на зарядку. Сообщение от Майлза так и оставляю непрочитанным, потому что всё ещё не понимаю, как на него реагировать. А когда пытаюсь об этом думать — мой мозг просто начинает медленно закипать.
Я не знаю, чем себя занять. А мне жизненно необходимо переключиться. Отвлечься и забыть про тяжелый разговор с Уиллом. Да, эта встреча была мне нужна, но с другой стороны — она безжалостно разворошила похороненную боль прошлого. И внезапно, словно по щелчку пальцев, экран смартфона мигает, оживая от зарядки, и тут же вибрирует от входящего видеовызова.
Срываю телефон с провода и иду на кухню. Принимая вызов, я сразу ставлю мобильный на столешницу, прислоняя к вазе с засохшими цветами, которые сама же себе и купила неделю назад. И пока соединение со Скарлетт устанавливается, отхожу в сторону, чтобы включить чайник.
— Привет, Айви! — сразу же радостно кричит из динамика Скарлетт, и я возвращаюсь в кадр, чтобы помахать ей.
— Привет! Я только-только домой зашла, поэтому буду периодически пропадать с экрана, окей?
— Да-да, конечно. Я вообще звоню, чтобы поделиться небольшими новостями.
Я вытягиваю шею, снова появляясь перед телефоном, и с любопытством щурюсь. Скарлетт довольно улыбается, а потом начинает хлопать себя по колену, глядя куда-то в сторону. Она кого-то подзывает, отчего я удивлённо хмурюсь.
— А это наш новый член семьи — Лаки! — смеясь, провозглашает подруга, когда в кадр врывается крупная собака, почти полностью перекрывая обзор, и начинает активно вылизывать хозяйке лицо.
Я улыбаюсь, и из груди даже вырывается смешок, словно я и не ревела совсем недавно.
— Неожиданно! И как только Макс на это согласился?
— Мне просто нужно было очень хорошо попросить, — Скарлетт лукаво подмигивает. Я не решаюсь уточнять, что именно она имеет в виду под этим «очень хорошо», поэтому просто понимающе улыбаюсь.
— И откуда же этот красавчик?
Внезапно выражение лица Скарлетт меняется. Я замечаю, как нервно она сглатывает и как быстро начинают бегать её глаза. Затем губы на мгновение приоткрываются, словно подруга лихорадочно пытается подобрать слова, но через секунду плотно сжимаются.
— Скарлетт? — я сужаю глаза, присматриваясь к её странному поведению. — Ты чего застыла?
— А? Задумалась… Мы нашли его… на улице, да.
— И Макс не был против того, что эта собака с улицы?
Я искренне удивляюсь, потому что уже достаточно хорошо знаю её мужчину. Я на сто процентов уверена, что Макс категорически отказался бы от дворняги — такой уж он человек. Меня этот факт немного раздражал, но, в конце концов, это вовсе не моё дело.
— Н-нет…
Рука подруги резко ложится на живот поверх объёмного свитера, и она начинает нервно его поглаживать. А зубами принимается кусать нижнюю губу. Я слишком хорошо знаю это поведение Скарлетт: что-то произошло.
— Как вообще у вас дела? — осторожно захожу я издалека, пытаясь прощупать почву.
— Отлично! Ничего нового, — слишком резко отвечает она.
— Совсем ничего нового?
— Нет.
— Совсем-совсем?
— Ну да. Хотя, знаешь, мне кажется, Макс что-то задумал.
То, с какой наигранной таинственностью она начинает это говорить, даёт мне чётко понять, что Скарлетт отчаянно пытается переключить моё внимание на другую тему.
— И что же?
— Не знаю. Может, он хочет сделать мне предложение?
— Скарлетт, у меня стойкое впечатление, что ты мне чего-то недоговариваешь…
— Я?! — возмущается она, и её брови театрально взлетают вверх.
— Нет!
— По-моему, всё-таки да. Но я совершенно не понимаю, что именно и чего это вообще может касаться.
— Лучше расскажи, как там твоя книга? — Скарлетт придвигается ближе, берёт телефон в руки и подносит экран прямо к лицу, на котором застыла откровенно натянутая улыбка.
Я тихо вздыхаю и киваю. Нутром прекрасно чувствую, что я права. Что-то действительно происходит — нечто важное, о чём она категорически не хочет мне говорить. Но если Скарлетт решила умолчать об этом, значит, считает, что так будет лучше. Давить на подругу я не начинаю и просто перевожу тему, как она того и добивается.
Мы болтаем ещё минут двадцать обо всём и ни о чём, а потом Скарлетт начинает картинно зевать, ссылаясь на внезапную усталость — и происходит это ровно после того, как я в последний раз спрашиваю у неё, точно ли она не хочет мне ничего рассказать.
Попрощавшись и отключившись, я возвращаю телефон на зарядку. Допиваю уже остывший чай и иду принимать горячую ванну, чтобы окончательно смыть с себя напряжение этого долгого, выматывающего дня. После чего забираюсь в постель, кутаясь в одеяло, и проваливаюсь в сон за считанные секунды, ещё даже не подозревая, что совсем скоро произойдёт то, чего я точно никак не могла ожидать.
[1] Индульгенция — здесь: своеобразный откуп от чувства вины; право не нести ответственность за совершенное зло. (От лат. Indulgentia — милость, прощение; в католицизме — освобождение от наказания за грехи).