Глава 13

Утро на аванпосте начиналось рано.

Клим открыл глаза, когда за окном ещё было серо. Где-то за стеной уже перекликались часовые, лязгало железо, кто-то отдавал короткие команды. Аванпост просыпался.

Рядом на койке посапывал Роберт. Оса спала, свернувшись калачиком, укрывшись старой курткой. Гром сидел на своей лежанке — судя по всему, так и не ложился. Гриф, как всегда, устроился у окна, поглядывая на улицу. Шут дрых без задних ног, раскинувшись на койке и приоткрыв рот.

Клим бесшумно поднялся, натянул куртку, сунул пистолет за пояс. Роберт, будто почувствовав, приоткрыл один глаз:

— Куда?

— Периметр проверю, — шепнул Клим. — Спи.

— Я с тобой.

Роберт сел, потёр лицо ладонями. Через минуту они уже выходили из казармы.

Утро встретило их холодным ветром и запахом гари — где-то всё ещё тлели остатки вчерашнего боя. Люди Костяка уже работали: одни таскали мешки с песком, другие проверяли пулемётные гнёзда, третьи просто стояли на постах, вглядываясь в серую мглу.

Клим и Роберт молча обошли восточную стену. Здесь было тихо. Только ветер шелестел рваным металлом да где-то вдалеке перекликались птицы — или то, что их заменяло.

— Держатся, — заметил Роберт, кивнув на свежие заплаты в заборе.

— Пока да, — согласился Клим. — Вопрос — надолго ли.

Они прошли дальше, к северной стороне. Там работала небольшая бригада — забивали доски, укрепляли слабые места. Один из рабочих, увидев Клима, махнул рукой:

— Эй, капитан! Подсобишь? А то руки не доходят.

Клим глянул на Роберта. Тот пожал плечами:

— Всё равно делать нечего.

Они взялись за молотки и гвозди. Работали молча, но слаженно — сказывалась армейская привычка. Клим придерживал доски, Роберт забивал. Удары молотка гулко разносились в утреннем воздухе, но никто не обращал на них внимания — на аванпосте всегда кто-то что-то чинил.

Через час с небольшим бригадир — угрюмый мужик с перебитым носом — оглядел результат и кивнул:

— Нормально. Должно продержаться. Спасибо, мужики.

— Обращайся, — коротко ответил Клим, отряхивая руки.

Они присели на груду брёвен, приготовленных для укреплений. Солнце пыталось пробиться сквозь тучи, но безуспешно — небо оставалось свинцовым, как и вчера.

— Ты как? — спросил Роберт, не глядя на Клима.

— Нормально.

— Я серьёзно.

Клим помолчал. Потом ответил:

— Держусь. Рома жив, Гром на ногах, Оса цела... Гриф с Шутом вписались. Пока всё идёт не так плохо, как могло бы.

— А сам ты?

— А что я? — Клим пожал плечами. — Я командир. Мне нельзя раскисать.

Роберт хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого хлопнул его по плечу и поднялся:

— Пойдём в казарму. Чай организуем. А то Гриф с Шутом, небось, уже передрались без нас.

— Или сговорились и теперь весь аванпост перессорили, — добавил Клим, поднимаясь следом.

Они зашагали к казарме, оставляя за спиной свежезалатанный забор и мрачное небо.

Когда они вошли, в казарме уже вовсю кипела жизнь.

Гриф сидел у окна на своём обычном месте — казалось, он вообще никогда не спал, просто менял позицию. Шут валялся на койке, но уже не спал, а задумчиво рассматривал потолок, будто пытался найти там ответы на важные вопросы.

Увидев вошедших, Шут приподнялся на локте:

— О, явились! А мы уж думали, вы там насовсем застряли. Думали, может, вас в разведку отправили или на работы определили. Я даже поспорил с Грифом, что вы до обеда не вернётесь.

— И кто выиграл? — поинтересовался Роберт, стаскивая куртку.

— Никто. Гриф сказал, что спорить со мной — себе дороже. — Шут обиженно надулся. — Представляете? Он даже не уважает мой азарт!

— Твой азарт давно пора в утиль сдать, — буркнул Гриф, не оборачиваясь. — Вместе с твоими шутками.

— Жестоко, Гриф. Очень жестоко.

Гром поднял голову от своих бумажек. Он сидел на койке, разложив вокруг какие-то листки и фотографии. Увидев Клима и Роберта, кивнул — коротко, но в этом кивке читалось облегчение. Живы, вернулись, значит, всё идёт как надо.

Оса сидела на своей койке и перебирала патроны. Услышав шаги, подняла голову. Взгляд скользнул по Климу, задержался на долю секунды дольше, чем на остальных.

Клим перехватил этот взгляд и чуть заметно кивнул. Она ответила тем же.

— Чай будете? — Роберт уже лез в рюкзак. — У меня заварка осталась. Настоящая, не эта пыль. Берёг для особого случая.

— У тебя всегда всё домашнее, — хмыкнул Гром, и в его голосе впервые за долгое время послышалось что-то тёплое.

Шут оживился окончательно, свесился с койки:

— Чай — это дело! А печенье есть?

— Печенье ему, — буркнул Гриф, не оборачиваясь. — Обойдёшься сухарями. И то не факт, что найдутся.

— Ну, Гриф! Я ж не прошу пирожных! Можно подумать, ты у нас главный по хозяйству!

— Я главный по тому, чтобы ты лишнего не просил.

— Ах вот оно что! — Шут театрально прижал руку к груди. — А ещё другом называешься! Я, между прочим, для тебя в прошлом бою чуть под пули не полез!

— Ты просто споткнулся, — невозмутимо ответил Гриф.

— Это был тактический манёвр!

Гриф наконец обернулся. Посмотрел на Шута долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Роберта:

— Налей ему чаю. И добавь побольше заварки. Может, хоть чай его успокоит.

— Ничего не успокоит, — фыркнул Шут, но с койки слез и придвинулся к столу.

Роберт разливал кипяток по жестяным кружкам. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с табачным дымом и запахом сырой одежды. В казарме сразу стало как-то уютнее.

Клим стоял у стола, наблюдая за суетой. Рядом неслышно появилась Оса.

— Устал? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал.

— Есть немного, — признался Клим.

Она ничего не сказала. Просто шагнула ближе и обняла его.

Не по-дружески, не похлопывая по спине — по-настоящему. Прижалась всем телом, уткнулась лицом ему в плечо, обхватила руками за шею. Клим замер на секунду — а потом его руки сами сомкнулись у неё на талии, притягивая ближе.

В казарме стало тихо.

Роберт замер с заварником в руках. Гром поднял голову от своих бумажек. Шут открыл рот, собираясь ляпнуть что-то, но Гриф так глянул на него, что он передумал и просто отвернулся к стене, делая вид, что очень занят изучением трещин.

Клим чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, часто. Или это его собственное? Он уже не различал.

— Всё будет хорошо, — прошептала Оса ему в плечо. — Слышишь? Всё будет хорошо.

Он не ответил. Просто прижал её крепче.

Они стояли так посреди казармы, освещённые тусклым светом лампы, и никто не решался нарушить эту тишину. Даже Шут молчал — а это о чём-то да говорило.

Потом Оса отстранилась, глянула на него снизу вверх — в её зелёных глазах блестело что-то, чего Клим раньше не видел.

— Чай пить будем? — спросила она с лёгкой усмешкой.

— Будем, — ответил он, и в голосе впервые за долгое время послышалось что-то похожее на тепло.

Они сели за стол. Оса придвинулась близко — так, что их плечи соприкасались. Клим не отодвинулся.

Гром покосился на них, усмехнулся и снова уткнулся в свои бумажки. Но теперь на его лице не было той тоски, что раньше. Просто тихая грусть — и принятие.

Шут, не выдержав, всё-таки шепнул Грифу:

— Слышь, а они того?

— Заткнись, — так же шёпотом ответил Гриф. — Дай людям побыть.

Шут послушно заткнулся. Впервые в жизни.

Тишина в казарме была уютной. Почти домашней.

Клим поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет никуда бежать. Не хочет проверять оружие, не хочет думать о следующем бое, не хочет ничего, кроме как сидеть вот так — чувствуя тепло Осы рядом и слыша, как за спиной переругиваются Гриф с Шутом.

Хорошо, что они пошли с ними. Хорошо, что приняли.

И в эту тишину ворвался стук в дверь.

Громкий. Настойчивый. Такой, от которого внутри всё холодеет.

Все замерли. Роберт, уже поднёсший кружку ко рту, замер на полпути. Гриф медленно опустил руку на автомат, лежащий рядом на подоконнике. Шут даже дышать перестал, вцепившись в свою кружку так, будто она могла защитить.

Клим шагнул вперёд, заслоняя Осу. Она чуть заметно усмехнулась — не потому что было смешно, а потому что этот жест значил для неё больше, чем любые слова. В этом мире, где каждый сам за себя, он заслонял её. Автоматически. Не думая.

— Кто? — твёрдо спросил Клим.

Дверь отворилась.

В казарму ворвался холодный, сырой воздух, и вместе с ним — высокий мужчина в медицинской одежде. А рядом с ним, держась за его плечо, стоял Рома.

Парень выглядел так, будто прошёл через ад и вернулся обратно. Бледный, мокрый от дождя, с тёмными кругами под глазами. Правую руку держал неподвижно, прижатую к телу. Но глаза — глаза были живые. Смотрели на своих и не верили, что видят их снова.

— Доброе утро, — устало произнёс врач. — Ваш пацан захотел вас проведать. Сам напросился. Я не смог отказать. Уж очень просил. Говорит — «хоть одним глазком, хоть на минуточку».

Рома шагнул вперёд, отпустил плечо врача, сделал шаг — и покачнулся.

Все рванули к нему одновременно.

Роберт подхватил первым — он сидел ближе всех к двери. Прижал к себе, не давая упасть.

— Рома! — голос его дрогнул. — С возвращением, родной.

Рома обнял его одной рукой — здоровой — и уткнулся лицом в плечо. Плечи затряслись.

— Я так скучал... — голос срывался, тонул в слезах. — Вы не представляете...

Оса подошла следом, встала рядом. Осторожно коснулась его плеча, будто проверяя — настоящий ли.

— Как ты? — спросила тихо.

Рома поднял голову, посмотрел на неё мокрыми глазами.

— Хорошо, — выдохнул он. — Теперь хорошо.

Гром поднялся с койки, подошёл, прихрамывая. Остановился напротив, долго смотрел в глаза. Потом просто потрепал по мокрым волосам — как тогда, в первый день знакомства, когда Рома впервые назвал его «дядей Громом».

Рома улыбнулся сквозь слёзы:

— Дядя Гром...

— Живой, — тихо сказал доктор. И голос его дрогнул. — Это главное.

Клим подошёл последним. Обнял Рому двумя руками — осторожно, будто боялся сломать. Рядовой уткнулся лбом ему в плечо и замер.

— Мы рады, что ты вернулся, солдат, — тихо сказал Клим.

Рома поднял голову. Встретился взглядом с Грифом. Тот кивнул — коротко, по-своему. И в этом кивке было всё: и уважение, и принятие, и «ты свой, хоть и молодой».

Шут, не выдержав торжественности момента, высунулся из-за спины Грифа и показал большой палец:

— Молоток, малой! А мы тут без тебя чуть не передрались! Гриф меня замучил своими нотациями! Представляешь, он даже спорить со мной отказывается!

— Кто бы говорил, — буркнул Гриф, но даже тень улыбки скользнула по его лицу.

Рома рассмеялся — коротко, всхлипывающе, но рассмеялся. И этот смех был лучше любых лекарств.

Врач, стоявший в дверях, кашлянул:

— Я, пожалуй, пойду. У меня ещё есть дела. Но если что — зовите. Я в лазарете.

— Спасибо, доктор, — искренне сказал Клим.

Тот кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Холодный воздух больше не проникал внутрь, и в казарме снова стало тепло.

Роберт суетился, разливая чай по новой. Гром пододвинул табуретки, освобождая место за столом. Шут даже подвинулся, уступая лучшее место Роме.

Клим усадил парня за стол, сам сел рядом. Оса придвинулась с другой стороны. Клим почувствовал её тепло и понял, что за весь день впервые может дышать полной грудью.

Рома сжимал кружку левой рукой. Правая так и висела неподвижно, но он старался не смотреть на неё.

— Я... почти ничего не помню, — тихо начал он, грея руки о кружку. — Последнее — как бежал к Грому... а потом темнота.

— Мы перепугались за тебя, — тихо сказала Оса. — Сильно.

Рома замолчал. Кружка дрогнула в его левой руке, чай расплескался на стол.

— Я мог стать обузой, — выдохнул он. — Балластом. Никому не нужным...

Он уронил кружку. Та покатилась по столу, оставляя тёмный след, и грохнулась на пол.

— Рома! — Клим развернул его к себе за плечи. — Ты жив. Жив, слышишь? Всё остальное — ерунда.

— Я должен был быть сильнее! — голос сорвался.

Тут произошло то, чего никто не ожидал.

Оса шагнула вперёд — и залепила ему пощёчину.

Звонкую. Точную.

Рома замер, прижав руку к покрасневшей щеке. В глазах — удивление пополам с обидой.

— Прекрати, — жёстко сказала она. — Ты живой. Ты с нами. Если ты начнёшь себя жалеть — мы тебя и правда потащим как балласт. А если соберёшься — пойдёшь сам. Выбирай.

В казарме повисла тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Ромы и потрескивание лампы.

Шут открыл рот, но Гриф так глянул на него, что он передумал.

Рома смотрел на Осу. Потом перевёл взгляд на Клима. На Грома, который чуть заметно кивнул. На Роберта, который сжимал в руках заварник, забыв про чай. На Грифа, который смотрел спокойно и твёрдо. На Шута, который почему-то не шутил, а просто смотрел с уважением.

— Я... — голос сел. — Я понял.

— Чай будешь? — спросил Роберт, протягивая новую кружку.

Рома взял. Левая рука чуть дрожала, но держала крепко.

— Буду.

И улыбнулся. Криво, половиной рта — правая сторона всё ещё не слушалась. Но улыбка была настоящей.

Клим положил руку на плечо Осы — просто так, не думая. Она чуть заметно прильнула к нему, и это движение было таким естественным, что никто даже не обратил внимания. Только Гром покосился, улыбнулся и отвернулся к своим фотографиям.

Шут, допив чай, откинулся на спинку табурета и задумчиво произнёс:

— А знаете... я вот думаю. Может, в этом всём и есть смысл?

— В чём? — спросил Роберт, разливая чай по новой

— Ну... — Шут повёл рукой, обводя казарму, сидящих за столом людей, тусклый свет лампы, пар над кружками. — В том, что мы здесь все. Вместе. Разные, дурацкие, покалеченные... а вместе.

Гриф хмыкнул, но ничего не сказал. Кажется, в этот раз он был согласен.

Клим чуть сжал плечо Осы. Она повернула голову, встретила его взгляд — и улыбнулась. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Но для него этого было достаточно.

За окном шумел дождь. Капли бежали по стеклу, сбегались в ручейки и снова разбегались. В казарме горела тусклая лампа, пахло чаем, мокрой одеждой и чем-то неуловимо домашним.

Семеро солдат сидели рядом.

И эту тишину никто не хотел нарушать.