Глава 12

Загнать стадо для Имре было привычным делом: направить последних отставших в амбар, проверить сухой корм и воду, быстро осмотреть всех на наличие травм или признаков болезни.

Больных или раненых коз обычно было легко заметить во время загона — они отставали от остальных, хромали, плелись медленно и растерянно, словно не понимали, куда идти. Но лишний раз проверить не мешало. Судя по всему, скоро нужно будет подрезать копыта.

С Люкой это, наверное, будет проще, хотя придётся дать ему старых коз, уже привыкших к процедуре и не склонных лягаться.

Ох.

Люка.

Если быть честным с самим собой, Имре избегал возвращаться в дом.

Люка пробыл здесь меньше восьми часов, а атмосфера фермы уже изменилась полностью. Он вписался так, словно никогда и не уезжал, и напомнил Имре с острой, тянущей болью, каково это — когда рядом кто-то есть.

Друзья.

Люди, достаточно близкие, чтобы стать семьёй. Люди, которые приходят в твой дом просто потому, что хотят быть рядом, и наполняют его своим теплом.

После того как Уорды переехали, в Лохере поселилась тихая пустота.

Семья Имре всегда была небольшой и разбросанной. Многие венгерские рома так и остались в Венгрии, не эмигрировали дальше. А те, кто когда-то осел в Англии и много поколений назад взял фамилию Клэйборн, были настолько преданны клановым традициям, что редко вступали в браки за пределами цыганских линий, и детей у них было немного.

Имре был единственным ребёнком. Его родители умерли много лет назад.

У него были двоюродные братья и сёстры, чьих имён он даже не знал, и почти ничего больше.

Он дружил с другими местными фермерами, но у каждого было своё хозяйство. Когда все заняты тем, чтобы поддерживать собственную жизнь на плаву, времени на кого-то ещё остаётся немного.

Одиноко, Имре?

Он горько усмехнулся и опёрся локтями на ограду, глядя на дом.

В окне ванной комнаты на втором этаже горел свет. Матовое стекло запотело.

Люка, наверное, всё ещё принимал душ.

В любом случае, не было смысла идти в дом, если только не воспользоваться ванной на первом этаже. Но там была лишь старая чугунная ванна без душа, и Имре сомневался, что успеет принять её до ужина: старые трубы подавали воду медленно, а наполнить ванну занимало целую вечность.

Он заметил движение у окна — силуэт и мелькнувшую бледность кожи — и резко отвёл взгляд, уставившись на тёмно-фиолетовую линию вечернего горизонта.

И это была ещё одна проблема.

Проблема была не в Люке.

Проблема была в нём самом.

Тихо вздохнув, Имре сунул руки в карманы, оттолкнулся от ограды и направился к полям.

Он сказал себе, что просто проверяет изгороди на повреждения.

Хотя проверял их сегодня утром.

На самом деле ему нужны были запахи клевера и жимолости, стрекот сверчков, первые тихие крики маленьких сов в дальних деревьях и глубокое, размеренное уханье сипух, которые любезно избавляли его от мышей возле дверей и в зернохранилищах.

Сентябрьский ночной воздух был хрустящим, как первый укус холодного красного яблока.

Имре закрыл глаза, запрокинул голову навстречу ветру и позволил ему скользить по лицу и волосам, смывая мысли, пока внутри не стало пусто.

Тихо.

Безмолвно.

Раньше он никогда не возражал против одиночества.

Когда тебе нравится тишина, она становится подарком. Особенно когда вокруг люди, которые словно производят шум на продажу.

А Люка...

Люка создавал шум одним своим существованием.

Яркий, болезненный шум подавленных эмоций, рвущихся наружу и кричащих даже тогда, когда он не произносил ни слова.

Когда Имре был ребёнком, мать зажигала для него звёзды.

Она гасила все лампы на кухне — ещё до того, как в доме появилось электричество, — и оставляла только одну керосиновую лампу в центре стола.

Потом брала одну из своих штопальных игл, прокалывала маленькие отверстия в чёрном картоне и держала его над лампой.

Свет проходил сквозь эти крошечные дырочки, пробивался наружу тонкими лучами и рассыпался по потолку кухни россыпью звёзд на синей краске.

Его отец был тем, кто выкрасил стены и потолки Лохере в синий цвет.

«Теперь оно кажется живым», — сказал тогда Роби Клэйборн, прижимая к себе жену и сына. — «Теперь оно кажется домом».

Так и было.

Это был дом Клэйборнов на протяжении многих поколений.

Но Имре всегда думал, что на нём эта линия закончится.

Он был слишком стар для детей и не особенно стремился заводить их традиционным способом.

Не то чтобы сорок шесть лет были каким-то возрастом, но...

Он глубоко выдохнул, открыл глаза и посмотрел на фиолетовое небо, усыпанное звёздами.

Не те звёзды, которые зажигала для него мать.

Но всё равно знакомые.

Хотя сегодня они почему-то не могли его успокоить.

Его голова была заполнена шумом не меньше, чем дом.

Это не помогало.

Он спустился с холма и направился обратно.

Свет в ванной погас — значит, Люка уже вышел.

Имре вошёл через кухонную дверь в задней части дома и замер.

Запахи ударили по нему сразу. Аппетитные, тёплые, домашние.

Они словно забрались ему в горло и свернулись где-то глубоко в животе голодным урчанием.

Люка стоял у плиты босиком, в чистых джинсах и футболке, которая по какой-то странной причине выглядела так, будто её сшили неправильно.

Она плотно сидела на талии, но слишком свободно лежала у шеи, сползая набок и открывая бледное изогнутое плечо.

Тёмно-синяя ткань на белой коже.

Имре поймал себя на том, что смотрит на острый выступ кости под этой тонкой кожей, и тут же заставил себя перевести взгляд на кастрюлю, тихо булькающую на плите.

Собак нигде не было видно. Их миски были вылизаны дочиста и валялись в беспорядке, говорившем о том, что они наелись и убежали играть.

Остались только Люка и слои аппетитных запахов.

Что ж.

Это было новым.

Имре не знал, что делать с этим странным ощущением — возвращаться домой и заставать на кухне такое красивое создание, готовящее для них обоих и хлопочущее с тихой эффективностью. 

Должно быть, он издал какой-то звук, потому что Люка вздрогнул, затем оглянулся через плечо и улыбнулся.

Застенчиво.

Невероятно обаятельно.

— Надеюсь, ты не берег этот стейк для чего-то особенного. Он уже разморозился, так что его всё равно нужно было готовить.

Имре с опозданием понял, что всё ещё стоит в дверях, и закрыл её.

— Нет. Ничего особенного.

Он чувствовал себя идиотом, стоя на собственной кухне так, будто это не его место.

Он прочистил горло.

— Что ты готовишь?

— Стейк с луком и спаржей. И молодой картофель с... эм... там был густой крем в немаркированном контейнере. На вкус он был как сметана, так что я очень надеюсь, что это она. Если нет, пожалуйста, не говори мне, что именно я сейчас положил в рот.

Имре тихо усмехнулся.

— Обычная сметана. Просто вкус немного отличается, когда её делают из козьего молока.

— Я даже не знал, что из козьего молока можно делать сметану.

Люка улыбнулся.

— Круто.

— Ага, — сказал Имре.

Язык будто прилип к нёбу.

— Круто.

Люка игриво сморщил нос.

— Не пытайся быть крутым, Имре. Не работает.

Многое сейчас не работало.

Его мозг.

Его язык.

Слава богу, Люка, кажется, не замечал, что Имре просто стоит посреди кухни, сжимая и разжимая руки, словно пытается найти им применение, чтобы заставить двинуться застывшие мысли.

Люка двигался между сковородой и кастрюлей, помешивал, пробовал, тихо напевал что-то себе под нос.

А потом снова посмотрел на него.

И снова улыбнулся.

Этой улыбкой — сладкой, как у дикой ведьмы: одновременно озорной и невинной.

Улыбкой, которая делала с сердцебиением Имре совершенно невозможные вещи.

— Будет готово минут через десять, — сказал Люка. — Я оставил тебе горячую воду в душе. Не будь дикарём и не приходи к ужину, пахнущий козами, ладно?

— ...да.

Этого хватило.

Наконец ноги Имре вспомнили, как двигаться.

Он выскользнул из кухни, прошёл по коридору и поднялся наверх, подальше от голоса Люки, который почти сразу сорвался в тихую, чуть фальшивую песню.

Слишком много шума.

Слишком много всего.

Он закрылся в ванной, закрыл глаза и прислонился к стене.

Какого чёрта он вообще оказался человеком, который убегает от девятнадцатилетнего тощего мальчишки в собственном, мать его, доме?