Глава 12

Абу Муслим Абдуррахман, чьё имя стало легендой ещё при жизни, а деяния — частью историй, передаваемых из уст в уста, был человеком, чья судьба началась в смраде рабского рынка и привела к вершинам власти и славы. Родившись под именем Рустам, он вырос среди лишений и жестокости, но его ум, воля и вера в себя не позволили ему пойти ко дну. Вернее — остаться на дне.

Сейчас его имя внушает трепет. Для друзей он стал символом справедливости, для врагов, воплощением гнева. Когда-то он был обычным невольником, и именно то время, натянутой струной, врезалось ему в память.

Ему было всего тринадцать, когда судьба бросила его на шумный, пропитанный потом, кровью и отчаянием рынок рабов в Исфахане. Мальчик стоял среди таких же, как он, несчастных: мужчин и женщин разных национальностей, измождённых и перепуганных. Его юное лицо, покрытое пылью, выражало страх, смешанный с цепким вниманием.

Коротконогий заросший густой бородой перс, которому принадлежал Рустам и остальные рабы, услужливо метался от одного потенциального покупателя к другому, нахваливая свой «товар».

— Этот крепкий, — заговорил на фарси хорошо одетый купец, судя по внешности — из Индии, указывая на высокого смуглого парня, стоявшего рядом с Рустамом. — Сколько за него?

— Триста дирхамов, — с готовностью отозвался торговец, расплываясь в приторной улыбке.

Индиец лишь махнул рукой и ушёл, недовольно качая головой. Абу Муслим наблюдал за происходящим, чувствуя, как страх сжимает горло. Ему казалось, что его жизнь зависела от случайного взгляда или мимолётного жеста. Так, в сущности, и было. От этой мысли он не знал, что для него важнее — выглядеть привлекательно для покупателей или, наоборот, сделать всё, чтобы тебя не захотели покупать.

Вскоре от движущейся во все стороны толпы отделился высокий знатный араб. Его дорогая одежда и неспешные движения сразу выделяли его среди прочих. Этим человеком, как позже узнал Рустам, был Ибрахим ибн Мухаммад — один из лидеров Аббасидской династии. Он внимательно оглядел мальчика, задержав взгляд на его руках.

— Сколько за этого юношу? — спросил Ибн Мухаммад спокойно и властно.

— Восемьсот дирхамов, господин, — заискивающе ответил работорговец, стараясь держать голову как можно ниже.

Цена была явно завышена, но торга не последовало. Аббасид лишь полуобернулся к стоявшему за его спиной слуге, и тот быстро выудил из складок халата увесистый кошель, из которого работорговец получил восемьдесят золотых динаров. Увидев их блеск, торговец мгновенно повеселел, рассыпался в благодарностях и принялся нахваливать уже проданного раба. По его приказу Рустаму разрезали верёвки на руках и ногах.

— Повезло тебе, малый, — прошептал торговец, коротко взглянув на мальца.

Впервые за долгие месяцы Рустам почувствовал то, что начинаешь ценить, лишь потеряв. Он был счастлив уже от того, что его движения больше не скованы колодками или цепями. Он по-прежнему был рабом, но что-то подсказывало ему, что худшее уже позади.

Ибн Мухаммад, не дожидаясь завершения сделки, развернулся и пошёл дальше — вдоль шумной базарной улицы. Слуга, на ходу убирая кошель, поспешил за ним. Рустаму не оставалось ничего другого, кроме как пуститься вдогонку. С удивлением он обнаружил, что за ним никто не следит, и, при желании, он мог бы легко раствориться в этой людской массе. Но всё тот же внутренний голос советовал ему не поступать так с таким человеком, как Ибн Мухаммад.

— Тебя зовут Рустам, верно? — спросил аббасид, словно почувствовав затылком, что раб догнал его.

— Да, господин, — ответил Рустам, стараясь правильно выговаривать арабские звуки и не выдавать своего удивления тем, что столь уважаемый человек знает его имя.

Ибн Мухаммад продолжал идти вперёд, не оглядываясь.

— У тебя подходящие руки. Я сделаю из тебя писаря.

Рустам не знал, почему этот человек выбрал именно его, но именно тот день стал отправной точкой в его восхождении.

Но сначала надо было научиться читать и писать. Его новый хозяин оказался не только требовательным, но и справедливым. Рустам часами выводил одни и те же строки, пока не достигал симметрии завитков. В память о тех днях у него осталась мозоль на среднем пальце.

Дни в доме Ибрахима ибн Мухаммада тянулись неотличимыми друг от друга. В них не было места ничему, кроме учёбы: сначала — бесконечные повторы букв, потом — переписывание сур, а позже — трактатов, написанных витиеватой прозой. Несколько раз он ошибался, и был наказан. Один раз — за то, что заснул над свитком, другой — за то, что испортил ценный манускрипт кляксой. Но каждый раз он, сжав зубы, глотая обиду, шёл дальше. Его настойчивость не осталась незамеченной.

Впервые Ибн Мухаммад дал ему не просто писать под диктовку, а составить собственный текст. Спустя год службы. Он предложил написать письмо халифу: изложить на бумаге, как бы Рустам управлял страной, окажись на его месте. Разумеется, это послание никто никуда отправлять не собирался. Наставник лишь хотел проверить, насколько силён юный раб в логике. Рустам работал всю ночь, а утром наставник перечитал строки, кивнул и произнёс: «Почерк — как надо. Мысль — почти зрелая».

С годами Рустам стал не просто рабом-учеником, но и доверенным лицом Ибрахима ибн Мухаммада. Когда ему исполнилось двадцать, наставник дал ему свободу, новую веру и новое имя.

— С этого дня ты — свободный человек, — торжественно возвестил Ибн Мухаммад. — Теперь ты будешь именоваться Абу Муслимом Абдуррахманом. Я хочу, чтобы ты отправился в Мерв и стал там моими глазами и ушами. Грядут великие перемены.

Теперь, спустя годы, Абу Муслим благодарил Всевышнего за тот шанс, что выпал ему тогда, на том злополучном невольничьем рынке. За годы службы Аббасидам он проявил себя как талантливый оратор и хитрый стратег.

Оказавшись в Мерве — пыльной и раскалённой столице великой провинции Хорасан, — Абу Муслим быстро понял: здесь, на стыке Ирана и Турана, слова имеют почти такую же силу, как меч. Люди были измотаны налогами, унижены высокомерными арабскими чиновниками, обижены забвением старых обычаев. Персидские мавали (так арабы называли всех мусульман не-арабов), лишённые прав и приравненные к рабам, ждали кого-то, кто заговорит от их имени. И Абу Муслим стал таким человеком.

Под личиной миссионера из Куфы он начал собирать сторонников. Одних увлекал его дар слова, других — обет возвращения к справедливости Праведных халифов, третьих — чёрное знамя Аббасидов, под которым, как говорили, грядёт конец угнетателям. Слухи шли быстрее караванов. Имя Абу Муслима становилось символом неуловимого движения народных масс, набиравшего силу в каждой деревне, в каждом оазисе.

Он действовал скрытно, но решительно. За несколько лет вокруг него выросла сеть агентов, проповедников, оружейников и, конечно, воинов, готовых на всё ради идеи. Когда настал час, Абу Муслим поднял чёрное знамя и вывел свои отряды из Мерва. Хорасан вспыхнул. Крестьяне, кузнецы, кочевники и беглые солдаты стекались в его армию, словно по зову трубы. Он не просто возглавил восстание, он стал его лицом.

Борьба длилась долгие месяцы. На его пути стояли наместники Омейядов, сирийские воины и колеблющиеся местные эмиры. Но он не знал поражений — ни в боях за Нишапур и Герат, ни в стычках с омейядскими гарнизонами в Рее и Исфахане. Его отряды, словно серп по сорной траве, проходили по Хорасану, собирая сторонников и громя тех, кто осмеливался встать на их пути.

Решающая битва произошла на берегах реки Заб. Там, на севере Ирака, восставшие сошлись с армией последнего омейядского халифа — Марвана II. Сражение длилось день, потом ночь. Река, как вспоминали потом, потемнела от крови. Когда омейядская конница дрогнула и бежала, стало ясно: столетняя династия пала.

Скоро Абуль Аббас ас-Саффах — потомок Аббаса, дяди Пророка, — был провозглашён халифом. Чёрное знамя Аббасидов поднялось над Куфой — тогдашней столицей халифата. Абу Муслим же получил в награду всю провинцию Хорасан. Он стал её полновластным наместником. И не только. Его слово теперь имело вес не меньше, чем указ из столицы.

Он знал: всё это — не случайность. Провидение вело его к этой точке. От шумной улицы в Исфахане, где он впервые увидел Ибн Мухаммада, до этого дня, когда перо в его руке могло изменить границы, судьбы, эпохи. Его руки — те самые, что когда-то выводили буквы на пергаменте, — теперь писали историю.