Глава 12

Хотя это не входило в его тренировочный график, тем вечером после ужина Оуэн надел шорты, спортивную футболку и спустился в подвал. Вставив наушники, он отрегулировал настройки беговой дорожки и начал бег, сразу зная, куда направятся его мысли.

Джон Джин Андреас.

Он не ожидал, что этот человек появится и станет свидетелем их поцелуя, но если бы ожидал, то устроил бы большее представление. Оуэну доставляло ледяное удовольствие укрывать Эрина и сверлить взглядом этого человека. Так приятно было побеждать.

Наконец-то.

Он вытер пот со лба, борясь с подъёмом, но продолжал бежать, подстёгиваемый упоением победой. Он не сомневался, что возмездие последует — такой человек, как Джон Джин, ничего не спустит ему. Неважно. Оуэн был готов.

Джон Джин не мог ударить Оуэна ничем, чему тот не мог бы противостоять. Деньги? У Оуэна их достаточно, чтобы никто не мог ему угрожать. Власть? У него есть то, что нужно, и он не жаждет большего. Оуэн мог защитить своих друзей, или они могли защитить себя сами.

Давай, сука. Я голоден.

Тёмной лошадкой, признал он, ополаскиваясь в душе в подвале, был Кристиан Уэст. 

Оуэн поставил бы все свои деньги на то, что Уэст — вор, но это потому, что Оуэн ненавидел этого человека и хотел, чтобы он был ответственным за всё зло в мире. Уэст был другом его отца. Оуэн до сих пор слышал, как хохот этого козла разносился по лестнице его родного дома, слышал, как его голос понижался до шёпота в тот вечер, когда он советовал Уильяму Ганьону, как лучше всё замести и не устраивать сцен.

У Оуэна была слишком сильная эмоциональная реакция на Уэста, и ему нужно было держать себя в руках. Он не мог позволить этому человеку взять над ним верх. Он должен сосредоточиться на Эрине, который был взволнован событиями дня и который определённо заслуживал лучшего поцелуя, чем тот, что получил на глазах у всех медсестёр. Оуэн надеялся, что он не злится. Или злится так, что это выльется в хорошую ссору.

Эрин не выглядел рассерженным, когда Оуэн нашёл его на диване в гостиной, где он смотрел с Джаредом очередное шоу о переделке домов. Он был полностью поглощён им, его лицо искажала тоска, и он не отреагировал, пока Оуэн не подошёл сзади и не коснулся его плеча.

— О, привет. Как прошла пробежка?

— Хорошо. — Оуэн плюхнулся рядом. — Чем вы тут занимались?

Эрин не отрывался от телевизора.

— Мы только начали смотреть это после посуды. Хочешь посмотреть с нами?

Оуэн сел с ними, хотя в основном смотрел на Эрина. Откровенная потребность на лице его парня терзала его. Через час он предложил подняться наверх, и Эрин не стал возражать.

Оуэн рассеянно помассировал шею Эрина.

— Нам всё ещё нужно привести в порядок твою комнату.

Он ожидал, что Эрин заупрямится, но тот только глубже прижался к Оуэну.

— Можно я останусь с тобой сегодня?

— В любое время, когда захочешь. — Оуэн поцеловал прядь его волос и повёл по коридору.

Когда он оставался с Эрином в комнате наедине, он чувствовал себя подростком, у которого не работают конечности. Но как только он сосредотачивался на своём любовнике, его сомнения отпадали. Особенно сегодня, когда он видел, как сильно Эрин в нём нуждается. Он выглядел потерянным, уходящим в себя. Оуэн уложил Эрина на кровать, пристроился сзади большой ложкой, укутав его в кокон объятий.

Он провёл свободной рукой по волосам Эрина, запутываясь в них пальцами. Это было одно из его любимых ощущений.

— Поговори со мной.

— Я чувствую… холод. Остроту, словно нож у живота, но я не могу от него уйти, куда бы ни повернулся. Это так глупо. Чего мне бояться? Я не понимаю. Я ненавижу это. Я чувствую себя таким беспомощным.

Вот чего ты боишься, любовь моя. Потерять контроль. Оуэн запечатлел мягкий, затяжной поцелуй на затылке Эрина, вдыхая его аромат. Он погрузился в ощущение волос, их запах. Если бы он умер сейчас, его раем были бы волосы Эрина.

Он выдохнул и притянул Эрина ближе, закрывая глаза.

Ты должен рассказать ему всё. Ты должен объяснить ему, почему понимаешь.

Оуэну было страшно. Но он был готов. Он хотел рассказать Эрину всё.

С чего начать?

Может, просто нырнуть с головой. У него засосало под ложечкой от этой мысли, но после ещё одного вдоха аромата волос Эрина, после того как его пальцы ещё глубже запутались в них, он успокоился.

— Я рассказывал тебе о своём отце. — Выдох. Вдох. Я могу довериться ему. — Но есть и продолжение. Было плохо, когда я был маленьким, но к пятому классу всё утихло. Примерно тогда… — Он сглотнул, собрался, снова припал к волосам Эрина. — Примерно тогда мама записала меня на частные уроки скрипки. Их вёл один профессор из колледжа, но она не отвозила меня туда. Я должен был заниматься там же, в специальной комнате, и всегда ходил в колледж и обратно пешком. Однажды меня кто-то подвёз, и она пришла в ярость. Я больше никогда не принимал предложений подвезти.

Всё его тело напряглось, запертое в дуге этого рассказа.

Эрин погладил его по руке, и в конце концов Оуэн смог продолжать.

— Иногда отец меня бил, и они постоянно ссорились. Иногда он возвращался с рабочих вечеринок, и мать злилась на меня и запирала в моей комнате. Отец барабанил в дверь, но она, должно быть, прятала ключ. Мне было страшно. Я хотел, чтобы он ушёл. Когда её не было рядом, я с ним ссорился, пытаясь заставить его ударить меня, чтобы я мог на него донести, но он никогда не бил так, чтобы оставались следы, их было недостаточно. К тому времени, как я пошёл в старшую школу, они развелись, и он уехал из города. Лучше не стало. Мы притворялись, что всё в порядке, но дома было тяжело, я задыхался. Моим убежищем была скрипка. У меня был тот же учитель, и я занимался в колледже. Я практически жил там после школы. Я подал заявки на стипендии и получил их все. Я выбрал лучшую музыкальную школу, далеко отсюда. Я собирался уехать из Коппер-Пойнта и не мог дождаться. А потом...

Он вздрогнул, не уверенный, что сможет это сделать.

Эрин поднёс его руку к губам, поцеловал и держал её там, ожидая.

Оуэн сосредоточился на тепле дыхания Эрина на кончиках своих пальцев, позволил ему унести себя прочь.

— За две недели до того, как я должен был отправить задаток в колледж, она встретила меня. Я пришёл домой, а она сидела за пианино. Она была пьяна. Она сказала, что не хочет, чтобы я уезжал учиться. Сказала, что я у неё в долгу и должен делать, что она просит. — Его горло сжалось, и он почувствовал себя опустошённым, не желая заканчивать, но зная, что должен. — Я рассердился и не понял. Я сказал «нет». Тогда она объяснила, в чем причина. У меня было так много уроков, и ходил я на них пешком только потому, что она использовала это время. В это время он бил её вместо меня. Бил и делал… другие вещи. Она рассказала мне больше, чем я вообще должен был слышать. Это содрало с меня куски, которые я никогда не смогу вернуть. Она дала мне понять, что мой побег, моё утешение, моя радость были за её счёт. И теперь она требовала платы.

Эрин сжал его руку.

— Оуэн.

Оуэн не мог ответить на рукопожатие. Он мог только продолжать.

— На следующее утро она извинилась, когда протрезвела, но не сказала, что я могу ехать в любой колледж, какой захочу. Было ясно, что я всё равно должен остаться. Не думаю, что она действительно искренне извинилась, только понимала, что не должна была этого говорить, хотя втайне была рада, что сказала. В любом случае это не имело значения. Я знал, что никогда больше не смогу играть на скрипке. Мне хотелось разбить её, но я не мог, потому что это был подарок учителя. Я вернул скрипку и попросил его связаться с колледжем и отказаться от стипендии и зачислении. Я съехал из дома, как только мне исполнилось восемнадцать, устроился на работу, пока учился в колледже в Мэдисоне, и как только у меня появились деньги, я отправил их матери. Я подсчитал стоимость моих уроков за эти годы и, подрабатывая, отдал их ей. Когда я сказал, что буду с ней разговаривать, только если она пойдёт к психотерапевту вместе со мной, она снова начала пить. Когда я стал врачом, я нашёл ей лучшего терапевта в городе, где она тогда жила — она уже переехала, — и сказал, что буду платить за её лечение. Она ни разу не сходила. Я не разговаривал с ней с тех пор. Я не играл на скрипке с того дня, как она напилась и рассказала мне о том, что сделала, вплоть до дня аукциона. Я никогда никому не рассказывал почему, кроме своего терапевта, даже Джареду и Саймону. Они знали только, что это что-то серьёзное и я не хочу об этом говорить.

Теперь он мог дышать, и он сделал вдох, полный сладкого запаха волос Эрина.

— Вот история обо мне и скрипке.

Ему стало легче. Свободнее. Он продолжал дышать, прижимая к себе Эрина, позволяя тёмным воспоминаниям отпадать.

В конце концов он понял, что Эрин дрожит в его объятиях. Оуэн погладил его по спине, пытаясь успокоить.

— Всё в порядке.

— Это моя реплика. Почему это ты меня утешаешь? То, что с тобой случилось, ужасно.

— Мои родители — сломленные люди с серьёзными недостатками. Моя мать делала всё возможное, что в итоге оказалось недостаточно хорошим. Она должна была уйти от него и забрать меня с собой, когда я был маленьким, но она не хотела бросать своё положение и отказываться от статуса. Мой отец находился под большим давлением, что не оправдывает его поведение. И я почти уверен, что его отец избивал его гораздо сильнее, чем он меня. Я сделал всё возможное, чтобы разорвать круг, который они для меня создали. Я прошёл через тонны терапии в колледже. Я всё ещё хожу к специалисту несколько раз в год, чтобы убедиться, что моё мышление в порядке. Я принимаю лекарства. Я исправляю плохие модели мышления, когда замечаю их. — Он обвил ногами Эрина. — Я изо всех сил стараюсь открыться тебе.

Тот повернулся, чтобы прижаться к Оуэну.

— Меня бесит сама мысль о том, что ты всё это носишь в одиночку. Что она так жестоко отняла у тебя то, что ты любил. Неудивительно, что ты выглядел так на аукционе. Только… ты такой хороший, Оуэн. Я знаю, что слышать эти слова тебе по какой-то причине больно, и извини, если я сыплю соль на рану, но это так отвратительно — когда у тебя таким образом крадут талант. Было бы по-другому, если бы тебе это не нравилось, но я знаю, что когда-то нравилось. Я видел это, клянусь. Я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься. Мне это нравилось — в этом и проблема. Её одна фраза вылила кислоту на мою радость и разъела её, сделала так, что я никогда больше не смогу ею наслаждаться. Концерт в День святого Валентина это доказал. Каждая нота была болью. Каждый раз, когда кто-то говорит, что я хорошо играю, я вижу пьяное, искажённое лицо матери, описывающей, что отец с ней делал, давая мне понять, что это была цена за мою радость.

Тёплые, влажные капли упали на шею Оуэна — слёзы Эрина.

— Это неправильно. Она не должна была говорить тебе такое. Это неправильно. Совершенно неправильно. Ты не должен это чувствовать.

Закрыв глаза, Оуэн прильнул к Эрину, запутывая пальцы в волосах у него на затылке.

Ты не должен это чувствовать.

Слова всё ещё эхом отдавались в его голове. Другие люди говорили ему то же самое другими словами, но то, что Эрин сказал это с таким разбитым сердцем, исцелило Оуэна как ничто другое.

Сделав глубокий вдох, он обвил тело своего любовника.

— Головой я понимаю, что у неё не было права говорить мне такое. Моё эмоциональное восприятие этого, к сожалению, совсем другое.

— Я помню, как ты выглядел в юности, когда играл в особняке — будто скрипка была для тебя самым важным в мире. Я ненавижу, как она украла это у тебя. Её жестокость так же плоха, как жестокое обращение твоего отца. Она лишила смысла твоё убежище. Она отняла у тебя защиту — твою мать и твою скрипку. Это невыносимо.

— Спасибо. Я ценю это. — Вся душа Оуэна смягчилась от негодования Эрина на его счёт. — Я рассказал тебе это отчасти и для того, чтобы сказать: я понимаю это чувство — когда знаешь, что что-то не должно тебя беспокоить, но оно тебя беспокоит, и всё. 

Эрин разгладил невидимые складки на футболке Оуэна.

— Я боюсь, что мой отец заберёт тебя.

— Он не может. Никто не может. И я не собираюсь уходить, если только ты не попросишь.

— Я понимаю это… в одном смысле. Но, как ты и сказал, другая часть меня не может перестать бояться. — Эрин уткнулся лицом в грудь Оуэна. — Я думал, что смирился с тем, как я вырос. Но чем больше времени я провожу со всеми вами, особенно с тобой, тем больше понимаю, что моё смирение было неполным. Я не признавался себе, насколько был одинок. Я больше не могу притворяться, что всё в порядке, и теперь мне страшно.

Оуэн погладил волосы Эрина.

— Твой отец часто отнимал то, что было для тебя важно?

— В том-то и дело. Он делал это не так намеренно, как ты предполагаешь. Я имею в виду… иногда казалось, что так. Но это не похоже на то, что я был как Оливер Твист или Маленькая принцесса.

Эрин выглядел взволнованным, как Оуэн, когда люди давили на него из-за скрипки, а он не мог с этим справиться. Оуэн смягчил тон.

— Расскажи мне больше об одиночестве. Или расскажи о том, что чувствуешь. Я тоже не хочу заставлять тебя говорить о том, о чём ты не хочешь говорить.

— Я не знаю. Я мало помню из того, что было дома или в школе до тринадцати лет. Всё серое, только смутные понятия и обрывки. Я не говорю, что не могу вспомнить, что со мной случилось. Это похоже на киноплёнку семидесятых, которую крутят слишком быстро, с плохим качеством звука. Это не кажется угрожающим, но в этом мало деталей.

— Частично это защитный механизм твоего мозга. У меня тот же эффект киноплёнки на праздники и дни рождения — всё то, что Саймон и Джаред так тепло и радостно вспоминают. Мои воспоминания плоские и в основном выдуманные, что жутко, учитывая, что обычно у меня очень хорошая память. Это беспокоило меня, пока мой психотерапевт не помог мне принять, что, возможно, это хорошо, что я не помню всё отчётливо, что это мой мозг делает свою работу. Это как когда матери, рожающие без анестезии, рассказывают о боли и помнят её абстрактно, но на самом деле не помнят саму боль. Они помнят, что она была, но боль стирается. Частично это происходит из-за послеродовых гормонов, но во многом это работа мозга.

Он не удивился, что это не сильно утешило Эрина.

— Тогда почему у меня сегодня была такая реакция? Почему это заставляет меня думать о том, когда я был маленьким, о том, как я боялся возвращаться из школы домой?

— Не знаю. Но я бы хотел об этом услышать. Всё это.

Эрин насмешливо фыркнул.

— Что, мои школьные дни? Возвращение домой на каникулы? Какую жалкую историю ты хочешь? Я ненавидел свою школу-интернат, где у меня не было друзей, но там я хотя бы был один среди людей. Когда я возвращался домой, я был один в тишине. Первые несколько лет я всё надеялся, что отец обратит на меня внимание, что если я буду хорошо учиться и заниматься правильными видами деятельности, он похвалит меня и пригласит на ужин, но он никогда не сказал ни слова. Единственный раз, когда он обратил на меня внимание, был… о. — Пальцы Эрина замерли. — Я забыл.

— Что ты забыл?

— Не могу поверить, что не вспомнил этого раньше. Я завёл друга, и он оказался из города в нескольких часах езды. Я был так взволнован и гордился своим достижением, что рассказал отцу, когда был дома на каникулах. Но по какой-то причине отцу не понравилась эта идея, и он сказал мне больше не разговаривать с этим мальчиком. Думаю, ему не понравилась его семья. Я был ошеломлён, и хотя сказал ему, что не буду разговаривать с мальчиком, я знал, что не подчинюсь отцу. Бенджамин был единственным другом, который у меня был. Я не собирался его отталкивать. Но когда я вернулся в школу, Бенджамин уже меня бросил. Каким-то образом я знал, что за этим стоит мой отец. Я никогда в жизни не был так опустошён.

Закрыв глаза, Оуэн прижал его к себе.

— Мне жаль.

Эрин прижался теснее к Оуэну.

— После этого я прятал от отца всё, а когда люди пытались со мной подружиться, я так боялся их прятать, что они обычно сами отдалялись. Когда отец знакомил меня с людьми по работе, я знал, что они обращают на меня внимание только потому, что он хочет.

Теперь стала понятна и его неспособность заговорить с Оуэном в тот день на гряде.

Оуэн приподнял лицо Эрина и легонько поцеловал.

— Знаешь, я думал об этом и раньше, но хотя нам обоим уже за тридцать, мы как будто пара подростков. По крайней мере, из-за тебя я себя так чувствую.

Эрин улыбнулся.

— Значит, больница — это наш школьный коридор?

— Убеди меня, что это не так.

Эрин рассмеялся, и Оуэн тоже. Эрин коснулся носом его носа, провёл руками по лицу Оуэна.

Мысли Оуэна заметались.

— Мы должны делать друг с другом то, что не могли делать в старшей школе.

Эрин приподнял бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, давай сделаем повтор. Чего ты был лишён и о чём сожалел или грустил? Я знаю, у тебя есть такие вещи. У меня — точно. Мы должны сказать друг другу, что это, а затем попытаться сделать это вместе.

— Хм. — Эрин сплёл пальцы за шеей Оуэна. — Мне стыдно за то, какой я скучный. Я всегда мечтал о свидании. Чтобы за мной заехали, отвезли куда-нибудь, сводили в хороший ресторан, когда я буду наряжен, чтобы у меня сердце трепетало при виде подсвечников.

— Ничего постыдного или скучного в этом нет. Я в деле. — Оуэн перекатился на спину, притягивая Эрина в сгиб своей руки. — Я мечтал о Дне святого Валентина. Думаю, сейчас это уже запретили, но раньше в старшей школе Коппер-Пойнта доставляли цветы, и я всегда был тем, кто ничего не получал. Даже Саймон и Джаред получали цветы от девочек как друзья.

— Они ничего не дарили тебе?

Оуэн рассмеялся.

— Мы уже вышли из тени, но не настолько, чтобы подписывать себе смертный приговор. Администрация тогда всё равно не разрешила бы доставку цветов геям. Они бы слишком боялись жалоб.

Эрин провёл пальцем по грудине Оуэна.

— Некоторые из моих желаний не имели ничего общего с романтикой. Я просто хотел, чтобы ко мне домой приходили друзья. Чтобы у меня были друзья, которых я мог бы пригласить.

— Теперь они у тебя есть.

— Но мне всё ещё странно. Чувство, будто я взял их в долг.

— Тогда тебе стоит практиковаться, делать с ними больше вещей без меня, чтобы они чувствовались твоими.

— Это заставляет меня нервничать.

— Я знаю. Но нервничать — это нормально. — Оуэн поцеловал волосы Эрина, задержавшись в кудрях. — Твой отец не может меня отнять. Я буду повторять тебе столько раз, сколько нужно. Я никогда не устану от твоих переживаний по этому поводу.

— Я также беспокоюсь, что моя неловкость и неуклюжесть отпугнут тебя.

— Чем более неловким и неуклюжим ты будешь, тем сильнее я буду тебя любить.

Эрин встал на колени, перекинув одну ногу через Оуэна, так что оказался верхом на нём. Уперевшись одной рукой в матрас рядом с плечом Оуэна, он погладил его по лицу.

— Ты не людоед, не дракон и не любое из тех прозвищ, которыми ты себя называешь. Никогда больше так не делай.

Оуэн попытался изобразить кривую улыбку, но не смог её удержать.

— У тебя есть свои злые чары, у меня — свои.

Эрин потянул его за чёлку.

— Да, и я точно знаю, как разрушить твои чары.

Оуэн обнял Эрина за плечи, предвкушая демонстрацию.