Глава 11. Разделённые одним холодом

Больничное крыло. Первая неделя каникул после отъезда Драко.

Мелисса не встала утром после отъезда Драко.

Температура — 39,5.

Пульс — как бегущий по рельсам поезд.

Она не открывала глаза.

Только шептала.

Иногда — кричала.

— Нет… не уезжай…

— Я не выбирала… это не так…

— Драко… погоди…

Мадам Помфри качала головой:

— Тело выдерживает, но сердце… оно горит.

Целительница лечила лихорадку, давала зелья, но не могла вылечить то, что разрывало девушку изнутри.

Каждый день кто‑то из друзей приходил: Гарри, Рон, Гермиона и Джинни остались в Хогвартсе на каникулы, а Полумна поехала к отцу.

И каждый день — кто по одному, кто вдвоём — приходили к ней.

Гермиона приносил чай с мятой и читала вслух, чтобы голос хоть что-то заполнял.

Джинни сидела у кровати, держала её за руку и шептала:

— Держись, Мел. Пожалуйста.

Рон приносил шоколадные лягушки — «на всякий случай, если вдруг очнёшься и захочешь коллекционировать».

Гарри просто молчал. Сидел. Смотрел.

Он знал, каково это — быть в плену своих кошмаров.

Однажды ночью, когда Мелисса в очередной раз выкрикнула имя Драко, Джинни вышла в коридор, прислонилась к стене и тихо сказала:

— Он должен знать.

— Он уехал, — ответила Гермиона. — И даже не оглянулся.

— А если бы знал, что она вот так...?

— Тогда, может, и не уехал бы.

Но никто не писал.

Никто не звал.

Потому что никто не знал, где он.

И никто не знал, поверил бы он.

Вторая неделя каникул.

К началу второй недели лихорадка спала. Мелисса открыла глаза, но всё ещё была слаба. Говорила тихо и смотрела в окно.

Мадам Помфри разрешила друзьям сидеть с ней дольше.

— Она идёт на поправку, — говорила целительница, — но сердце ещё не забыло.

— Сколько ей нужно времени? — спрашивала Уизли.

— Столько, сколько потребуется.

Дни тянулись медленно.

Гермиона рассказывала о книгах, которые они прочитают вместе.

Рон пытался шутить — не всегда удачно, но она улыбалась.

Джинни держала её за руку и повторяла:

— Ты сильная. Ты справишься.

Гриффиндорка слушала.

Кивала.

Иногда говорила.

Но внутри всё ещё было пусто.

— Я думала, он ненавидит меня, — прошептала она однажды, когда в палате была только Уизли.

— Кто?

— Ты знаешь кто.

— Он не ненавидит, — твёрдо сказала подруга. — Он просто… не понимает.

— Или не хочет понимать.

Джинни сжала её руку:

— Мы узнаем. Обязательно.

Гарри приходил каждый день.

Он не говорил много. Но если она засыпала, он не уходил. Просто сидел. Наблюдал, как снег падает за стеклом, как тени ползут по полу, как её пальцы сжимают край одеяла.

Однажды Мелисса спросила:

— Ты всегда здесь?

— Когда могу, — ответил Поттер.

— Почему?

— Потому что знаю, каково это — чувствовать, что ты один в темноте.

Гарри подошёл ближе.

— Ты не одна, Мел. Даже если кажется, что всё рухнуло.

Она закрыла глаза.

— Спасибо.

А в Малфой‑мэноре…

Накануне Рождества в особняке Малфоева устроили приём — пышный, с десятками гостей, фамильными сервизами и бесконечными разговорами о «чистоте крови».

Люциус стоял у камина, произнося очередную речь.

Нарцисса улыбалась гостям, но время от времени взглядывала на сына.

Драко стоял в дальнем углу комнаты. Вокруг — знакомые лица: Блейз Забини, непринуждённо болтающий с Корой Розье*; Теодор Нотт, изучающий коллекцию древних чар в углу; Пенси Паркинсон с Дафной и Асторией Гринграсс, щебечущие у буфета.

После официальной части Нарцисса подошла к сыну.

— Драко, ты почти не притронулся к ужину. Тебе нездоровится?

— Всё в порядке, мам. Просто не голоден.

Она осторожно коснулась его плеча:

— Ты бледен. И молчишь больше обычного. Если что‑то тревожит…

— Это просто усталость, — перебил он. — Каникулы длинные.

Женщина задержала взгляд, но не стала настаивать.

Чуть позже к нему подошёл Люциус.

— Ты держишь себя в руках, сын? — голос отца звучал ровно, но в глазах читалось требование.

— Разумеется.

— Хорошо. Помни: Малфои не показывают слабости. Особенно перед гостями.

— Я помню.

Малфой старший кивнул, но в его взгляде мелькнуло нечто неуловимое — то ли сомнение, то ли тень беспокойства.

Забини и Нотт долго наблюдали за Драко, как тот упорно стоял весь вечер в одном углу, толком ни с кем не общаясь.

Блейз подошёл первым.

— Ты сегодня тише мыши, Драко. Что, отец опять про «долг рода»?

— Про это, — коротко бросил Драко.

— Да брось, — вмешался Тео, подходя. — Ты теперь не из тех, кто пляшет под его дудку.

— Не в этом дело, — Малфой провёл рукой по волосам. — Что‑то… не так.

— Где? — Забини приподнял бровь.

— Везде.

Тео переглянулся с Блейзом.

— Ты о чём?

Парень не ответил. Вместо этого спросил:

— Вы слышали что‑нибудь из Хогвартса? О… ком‑то конкретном?

— О ком? — Блейз усмехнулся. — О Грейнджер? Уизли? Поттере?

— Нет.

— Тогда о ком?

Слизеринец замолчал. Не мог назвать её имя вслух. Не хотел, чтобы они увидели, как дрожит голос.

— Ладно, — сказал Нотт. — Если что — мы здесь.

Забини кивнул:

— И если надо — можем послать сову.

Драко лишь отрицательно покачал головой.

В разгар вечера Пенси Паркинсон, заметив, что Драко стоит у окна в одиночестве, подошла с бокалом тыквенного сока.

— О, Драко! Ты здесь! Я думала, ты уже ушёл.

Парень едва повернул голову:

— Не ушёл.

— Здесь так скучно, правда? — слизеринка кокетливо поправила прядь. — Все только и говорят о родословных… А ты, наверное, уже наизусть знаешь все эти истории.

— Знаю.

— Может, пойдём в сад? Там сейчас красиво — снег, огни… — девушка мечтательно улыбнулась

— Нет.

Её улыбка дрогнула.

— Но…

— Пенси, — он посмотрел на неё холодно, — мне неинтересно.

Она замерла на миг, затем резко развернулась и ушла, бросив через плечо:

— Как всегда, Малфой, ты невыносим.

После приёма Драко поднялся в комнату.

На столе лежал пергамент с почерком Мелиссы: «Ты не такой, как все».

Он провёл пальцем по строкам.

И вдруг в голове пронеслось: «Она больна».

Не знал откуда эта уверенность. Но... Чувствовал — так же ясно, как холод за окном.

Следующие дни тянулись медленно.

Драко пытался читать, но слова расплывались.

Тренировался в фихтованит — удары выходили рваными.

Отвечал на письма, н фразы казались пустыми.

Каждое утро он просыпался с ощущением: «Что‑то сломалось».

Однажды он спустился в библиотеку.

Среди томов нашёл древний гримуар о связи душ. Там было сказано:

«Если сердце знает боль другого — значит, нить между ними прочна. Но лишь тот, кто осмелится назвать чувство, сможет её удержать».

Парень закрыл книгу.

Посмотрел в окно.

Снег падал, укрывая мир белым молчанием.

— Это просто усталость, — прошептал он.

Но сам не поверил.

_______________________________________

* Кора Розье – информации о детях семьи Розье нет, поэтому придумала своего ребенка.