Глава 10/2

Ник никогда в жизни так не нервничал перед ужином.

На первый взгляд всё было как обычно. Была пятница. Он вернулся домой немного позже, чем обычно, но это само по себе не было чем-то необычным. Мать и бабушка вместе приготовили ужин и держали его в духовке, пока он добирался домой, но стоило ему зайти в ванную, как сестра заглянула туда и тихо провела с ним короткую ободряющую беседу.

Потому что сегодня вечером он должен был сказать им, что съезжает.

— Ты сможешь, — сказала Эммануэлла, пока он умывался и промокал лицо полотенцем. — Только не выгляди таким виноватым и нервным. Просто скажи им как есть: ты съезжаешь. Поблагодари их за всё и заверь, что всегда готов помочь, если им понадобится даже просто поменять лампочку. Но скажи им. Не позволяй ему уйти.

Последние слова заставили Ника замереть. Он опустил полотенце и встретился с её взглядом в зеркале.

— Что ты имеешь в виду — «не позволять ему уйти»?

Эммануэлла вошла в ванную и закрыла дверь.

— Кайла Дженкинс видела его вчера вечером в кафе у Гаса. Мэтт Энглтон за ним ухаживал. Ходят слухи, что Мэтт пригласил его на свидание прямо при всех, а Джаред дал ему свой номер.

У Ника всё внутри оборвалось.

— Он бы этого не сделал. — А вдруг сделал?

— Я знаю, что не сделал бы. Наверняка сплетни всё преувеличили. Но дело не в этом. Другие мужчины увиваются вокруг твоего мужчины. И один конкретный явно решил его заполучить. Ты позволишь этому случиться только потому, что боишься обычного разговора за ужином?

Ник сжал челюсть, сложил полотенце и повесил его обратно на вешалку.

— Нет.

Эммануэлла одобрительно кивнула:

— Тогда пойдём.

Ник чувствовал себя так, будто идёт в бой, а не просто спускается по коридору на ужин. Наверное, так оно и было. Проблема заключалась в том, что он не должен был показывать этого, а как скрыть свои чувства, он понятия не имел.

Но мысль о том, что Мэтт пытается сблизиться с Джаредом, помогла ему собраться. Ему хотелось бросить всё и прямо сейчас написать Джареду, потребовав подробностей. Но это выглядело бы глупо, особенно после того, чем закончился его последний приступ ревности.

Нет. Сначала ему нужно сообщить матери и бабушке, что он съезжает, а потом разобраться с Мэттом. Он найдёт способ дать понять, что Джаред недоступен, не распахивая при этом шкаф настежь.

Но разве всё не было бы гораздо проще, если бы ты просто признался?

Мать как раз садилась на своё место, а бабушка ставила на стол последнее блюдо, когда Ник вошёл в столовую. Как обычно, здесь было не только жаркое, но и отварной картофель, булочки, две горячие овощные закуски и два салата: один с пастой и бобами, другой листовой.

Когда Джаред раньше оставался у них и видел такой ужин, он тихо спрашивал Ника, кто ещё придёт и зачем они столько всего приготовили. Ник объяснял, что у них дома так выглядел каждый приём пищи. Джаред принимал это как должное, но другие друзья детства Ника не раз говорили ему, что это странно, и в конце концов Ник решил спросить у семьи, в чём дело.

Мать объяснила, что для бабушки Эмерсон было делом гордости накрывать богатый стол. В Милуоки, когда фабрика её мужа процветала, она кормила всех рабочих, угощала членов избирательных комиссий, дежуривших на участках, и лидеров общины, которые следили за тем, чтобы никто не остался голодным. Похоже, избавиться от этой привычки она так и не смогла.

Когда Ник был мальчишкой с метаболизмом реактивного самолёта, столы, ломившиеся от еды, казались ему настоящим раем. Но теперь ему было за тридцать, он знал, что сердечные заболевания у них в семье не редкость, и не хотел обзаводиться животом раньше, чем это неизбежно сделают возраст и сидячая работа. Поэтому Ник постоянно боролся с огромными порциями, которые ему накладывали, и с бесконечным количеством картофеля, хлеба и прочих углеводов на каждом ужине.

Уже ради этого ему, честно говоря, стоило бы переехать к Джареду. Зная бабушку, она будет приносить ему кастрюлю домашней еды каждый вечер, просто включив его в свой маршрут личных доставок.

Если только она не разозлится на него за то, что он уезжает.

Сегодня на ужин были говяжье жаркое и запечённые овощи, а ещё запеканка из брокколи с рисом и сыром, приготовленная не с одним, а сразу с двумя видами сливочного супа. Сладкие булочки только что достали из духовки, и они были ещё горячими. Салат был единственным относительно полезным блюдом на столе, хотя и его щедро заправили тяжёлой заправкой.

Боже, но всё выглядело восхитительно.

Его бабушка улыбнулась ему, когда он направился к своему стулу.

— Ник, дорогой, дай я налью тебе воды.

— Я сам. — Ник взял с буфета каменный кувшин и жестом показал ей садиться. — Вы садитесь.

Но она не села, возясь с подносом с закусками на стойке.

— Ты же знаешь, я ем как птичка. — Она забрала у него кувшин. — Иди, ты весь день на работе. Садись и дай мне заниматься своим делом.

— Как дела в больнице? — спросила мать, передавая ему корзинку с салфетками. — Всё в порядке?

— Всё нормально. Мы готовимся к общественному собранию в августе.

Бабушка наклонилась над ним, наливая воду:

— Всё идёт хорошо?

— Насколько это вообще возможно.

— Что ж, мы все будем молиться за тебя. — Бабушка Эмерсон села на своё место и сложила руки. — Кстати, Ник, прочитай молитву.

Ник прочитал молитву перед едой, но мыслями был далеко, пытаясь решить, когда и с чего начать разговор. Сразу? Во время еды? Когда все поедят? Надо было всё-таки обсудить это с Эммануэллой.

«Чем сейчас занимается Джаред? Разговаривает с Мэттом? Как часто Мэтт вообще с ним общается?»

— Похоже, тебя что-то беспокоит, — заметила бабушка Эмерсон, когда Ник замолчал, пока они передавали друг другу блюда.

Эммануэлла чуть не пнула его под столом. Но ему и не нужен был этот намёк. Он и сам понимал, что лучшего момента для начала разговора не будет.

Прочистив горло, Ник передал жаркое Эммануэлле и положил себе на тарелку немного запеканки из брокколи.

— Что ж, мне нужно кое-что вам сказать. Я уже некоторое время об этом думаю. — Он промокнул рот салфеткой и попытался успокоить бешено колотящееся сердце. — Я собираюсь съехать и жить отдельно. Ну, не совсем отдельно. С соседом по комнате.

Обе женщины замерли с блюдами в руках, а потом заговорили одновременно.

— Мальчик, о чём ты говоришь? — потребовала мать.

А бабушка пробормотала, уставившись в потолок, словно тот мог спасти её от нелепого внука:

— Я знала, что он затевает какую-то глупость, но не думала, что он совсем голову потерял.

Эммануэлла, благослови её Бог, тут же вмешалась и перехватила разговор:

— Что вы так шумите? Он взрослый мужчина. Если захочет, может съехать из дома.

Мать хмыкнула:

— Это так внезапно. С чего вдруг? И какой ещё сосед по комнате?

Ник поднял руку:

— Я думал об этом и раньше, но время или возможность никогда не казались подходящими. Теперь всё изменилось. Я переезжаю к Джареду Кумпелю.

За столом воцарилась полная тишина.

Ник продолжил, как и репетировал, стараясь не выдать волнения:

— Как я вам уже говорил, мы с Джаредом снова сблизились во время аварии. В лифте мы поговорили о многом: о прошлом и не только. Он рассказал мне, как ненавидит жить один, а я сам давно хотел стать немного самостоятельнее, но не был готов к полному одиночеству. Как и ему, мне не нравится идея жить с незнакомым человеком. Я жил с соседями и во время учёбы, и первые несколько лет после неё, и мне это не нравилось. Но и одному мне было бы неуютно. Вдвоём мы решаем обе наши проблемы. Но я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду приходить, если вам понадобится моя помощь, даже если всего лишь нужно достать что-нибудь с верхней полки. И, конечно, я буду ходить с вами в церковь каждое воскресенье.

Он замолчал, ожидая их реакции.

Мать поджала губы и снова и снова складывала салфетку, и Ник слишком хорошо знал этот жест: «Мне это совсем не нравится». Эммануэлла следила за всеми, как ястреб, накладывая в свою булочку картофель, жаркое и морковь. Бабушка Эмерсон не сводила глаз с Ника. Он чувствовал, как она изучает его, слой за слоем, словно луковицу, пытаясь добраться до сердцевины и выяснить, не испорчена ли она.

Было ли это просто её привычкой — ведь сколько бы лет ему ни было, пока она жива, для неё он всё равно оставался маленьким мальчиком, — или она действительно почуяла крысу, притаившуюся в его истории, Ник не мог понять.

Нику стоило неимоверных усилий сохранять нейтральное выражение лица и не начать потеть.

«Да, бабушка. Я переезжаю к своему парню. Всё это одна большая ложь. Выдуманная история, которую я рассказываю, чтобы сохранить мир. Чтобы всем было легче привыкнуть к переменам».

Наконец бабушка издала долгий, прерывистый вздох.

— Наверное, я мало что могу сказать. Я ожидаю, что ты будешь помнить, откуда ты родом и кто ты, где бы ты ни оказался. И я не позволю тебе навлечь позор на эту семью.

— Бабушка, — тихо упрекнула её Эммануэлла.

Ник не вспотел, но внутренне сжался.

О да, сомнений не оставалось. Она подозревала. Возможно, она знала всю правду, как он и боялся.

Забавно, но во многих отношениях это был наихудший сценарий. Хуже был только тот, в котором они спросили бы его прямо, гей ли он, заставив либо признаться, либо солгать. Ник не знал, что ответил бы.

Он знал только одно: пока бабушка смотрела на него, пока её слова висели в воздухе и он прекрасно понимал, что она имела в виду, никакого стыда он не чувствовал.

Только печаль.

— Я никогда не сделаю ничего, чего сам считал бы постыдным, — ответил он.

Он заметил удивление в её глазах, когда она уловила осторожность в его формулировке. Мать тоже подняла голову, и Ника пронзила печаль, когда он почувствовал, как между ними опускается невидимая преграда. Тонкая, прозрачная, но тяжёлая. Пропасть, которая никуда не исчезнет и которую не так просто будет преодолеть.

«Так вот как всё обернётся в конце концов. Они понимают, что происходит. Им это не нравится, но они позволят мне притворяться».

Именно сейчас, под тяжёлыми взглядами матери и бабушки, Ник наконец понял, что такого компромисса ему никогда не будет достаточно. Он только начал открывать дверь, к которой двадцать лет боялся даже прикоснуться.

«Дверь, о которой они знали, но надеялись, что я так её и не открою».

Он опустил взгляд на тарелку, полную еды, но аппетит пропал.