Глава 10. На чужбине

Однако время шло, а возвращать на родину незаконно интернированных японцев никто кажется и не думал. СССР стал единственной страной, не выполнившей девятый пункт Потсдамской декларации от 26 июля 1945 года, который гласил: «Японским вооруженным силам после того, как они будут разоружены, будет разрешено вернуться к своим очагам с возможностью вести мирную и трудовую жизнь». Если бы Моцумото, как он хотел, отправили бы не в Манчжурию, а на любой другой участок Великой восточной войны, он уже давно вернулся бы к матери с братишкой.

Только мысль о них, удерживала Тануки от мысли о самоубийстве. Он вполне мог за это время уйти из жизни так, как это делали его предки. Но что-то начало меняться в его голове. Во-первых, он понял, что враги тоже рады окончанию войны. Причем, вовсе не потому, что их страна оказалась в числе победителей. Советские люди просто устали воевать. Во-вторых, после смерти отца он стал опорой семьи, и должен был позаботиться о матери и маленьком брате. Лейтенант прикинул, сколько теперь должно было исполниться в этом году Сеиджи. Выходило, что аккурат в ноябре ему исполнится пять. А он – Тануки – даже не слышал, как он впервые заговорил, ведь из Асаки его сразу направили на фронт. Не дав попрощаться с родными.

Конечно, вдове полковника должны были оказывать всевозможные почести в их родном городе, но сможет ли его страна найти деньги на достойную пенсию всем, кто потерял родных в этой проклятой войне? Этого Тануки знать не мог, поэтому выходило, что только он может позаботиться о матери с братом. А для этого ему нужно было выжить. Выжить, несмотря ни на что.

Время шло. Японцы продолжали работать в чужой стране за скудный паек и копеечное жалованье. В свободное время их подвергали идеологической обработке. В лагере была специальная комната, оформленную портретами руководителей главной советской партии и государства. Помимо них здесь также имелись фотографии японских коммунистов. Точно также оформлялись столовые и комнаты отдыха. Раз в неделю всех обитетелей лагеря собирали, чтобы в очередной раз прочесть лекцию о том, что Япония проиграла потому что была частью Оси. Потому что японский пролетариат не сумел вовремя побороть милитаристов у власти.

Об этом же писали и в газете «Ниппон Симбун», выпускавшейся специально для японцев на их родном языке. Свежие номера приносили регулярно.

С каждым днем Тануки все чаще задумывался над тем, что ему просто необходимо выучить язык русских.

Задавшись этой целью лейтенант свое свободное время теперь старался проводить рядом с Димкой – так звали того прыщавого русского конвоира - пытаясь узнать как можно больше новых слов. Димка-кун оказался человеком не злобным, и даже добродушным. Были случаи, когда он делился табаком с японцами, или разрешал им отдохнуть больше положенного. Было видно, что ему нравилось обучать чужака своей родной речи, хотя он и закатывался от хохота, слушая, как непривыкший к подобным звукам японец пытается выговорить очередное слово или фразу. Но все же он был не плохим учителем. Вот только забыл предупредить Тануки, что и сам он русским почти не владеет. Моцумото с таким привычным для себя усердием изучал совсем другой язык – казахский. Причем, добился в этом значительных успехов.

Наступила зима. Никогда еще Тануки не видел столько снега. На улице изо рта валил густой пар, и невозможно было просто стоять на одном месте. Мороз выжигал ноги сквозь тонкие подошвы армейских ботинок. Среди обитателей лагеря начались болезни. Японцев, идущих утром на работу, можно было легко узнать по мучительным приступам кашля. В конце концов это привело к тому, что всем выдали огромных размеров сапоги из сваленной шерсти, ватные тулупы неопределенного цвета, и шапки из собачьего меха с подвязываемыми на макушке ушами.

В один из дней во время особенно сильного снегопада, на стройку явился пожилой мужчина в добротном полушубке и пыжиковой шапке. Он отозвал Димку-куна и о чем-то с ним долго разговаривал. Конвоир долго что-то объяснял собеседнику, но тот не унимался, и было видно, что он пришел с просьбой. Наконец, Димка-кун сдался. Он вернулся к японцам и коротко скомандовал:

- Бросай работу! Стройся!

Тануки перевел приказ остальным. Японцы, исподволь наблюдавшие за общением своего конвоира с незнакомцем в гражданской одежде, стали перешептываться между собой, выражая самые разные догадки.

- Наверное, на другой объект переводят? – предположил один.

- А может приказ на нас вышел? Я читал, в «Ниппон Симбун», что нас скоро должны отправить домой.

Но не правы были ни те, не другие. Димка-кун в сопровождении человека в штатском повел японцев строем вверх по той улице, по которой они обычно приходили на объект. Однако прошагав всего три квартала раздалась команда взять вправо и отряд свернул с проспекта Сталина на улицу Калинина.

Здание, представшее вскоре перед Тануки, поразило его настолько, что он едва не сшиб идущего впереди Димку-куна, который о чем-то оживленно беседовал с гражданским. Это было помпезное сооружение с колоннами и широкой лоджией, построенное в европейском стиле. Он и предположить не мог, что в этом городке существовали подобные архитектурные творения.

Они остановились перед парадным входом. Димка-кун снова построил отряд, а гражданский поспешил забежать внутрь. Но отсутствовал он не долго. Вернулся он в спровождении двух мужчин, одетых в грязные ватники. Каждый из них нес по охапке деревянных лопат, которые горой были свалены перед японцами.

Хватай лопаты, хлопчики! – скомандовал мужчина в гражданском. – Только, я вас

прошу, сынки, пошустрей пожалуйста! Через час премьера начнется, а дворник наш запил невовремя. Пошустрей, сынки. Я в долгу не останусь.

Японцы, разумеется, ничего не поняли. Поэтому Димка-кун выразился яснее:

Приступить к уборке снега! – и чтобы стало еще понятнее, жестом показал

военнопленным, что от них требуется.

Как и полагает старшему по званию, Тануки первым взялся за дело. Остальные

последовали его примеру. Спустя полчаса японцам удалось расчистить площадку перед парадным входом. Димка-кун объявил перекур, и пока остальные дымили, Тануки приблизился к конвоиру, который смотрел куда-то в сторону дороги.

Димка-кун! – учтиво обратился он к старшему сержанту.

Чего тебе? – не глядя на Тануки отозвался конвоир.

Что это за здание?

Это? - Димка-кун ненадолго обернулся. – Да это наш – оперный театр.

Оперный театр? – Тануки не смог скрыть своего удивления и даже присвистнул.

Он все больше поражался контрастами страны, в которой оказался волею судеб. Нищета и роскошь, убогость и изящество здесь соседствовали повсеместно.

А кого ты ждешь, Димка-кун? – продолжал добытываться Моцумото.

Но Димка ответить не успел. Как раз в этот момент у обочины остановился черный

автомобиль с обтекаемым каплевидным кузовом. Водитель - седовласый мужчина средних лет в черном коротком пальто и фуражке без кокарды - резво оббежал машину и распахнул пассажирскую дверь. Тануки сначала увидел только высокий женский сапог из черной кожи на невероятно высоком каблуке. Затем загадочная пассажирка предстала перед ним полностью. Это была роскошно одетая уже не молодая женщина с азиатскими чертами лица. На ней была длинная темно-коричневая шуба и такого же цвета меховая шапка. Изящным кивком поблагодарив шофера за то, что он помог ей выбраться из салона, она направилась ко входу в театр, из которого навстречу ей уже семенил давешний человек в штатском, попросивший Димку о помощи. Тануки сделал вывод, что это был директор театра. Либо кто-то из режиссеров.

И пока Моцумото любовался грациозной походкой местной оперной дивы, Димка-кун, не теряя времени зря, бросился к ней, опередив нерасторопного режиссера.

Кульгайша-апай! Кульгайша-апай! – кричал он, пытаясь обратить на себя внимание звезды.

Певица остановилась, пытаясь узнать человека, окликнувшего ее по имени.

Кульгайша-апай, я – старший сердант Кыдырбаев. – затороторил Димка-кун на родном

языке, оказавшись рядом с обитательницей местного музыкального Олимпа. – Помните меня? Я пел с вами, когда вы приезжали к нам на Белорусский фронт? Помните?

А-а-а! Димаш! Конечно помню! – неожиданно отозвалась дива. – Как у тебя дела?

Так ты теперь в Алма-Ате? Петь не бросил?

Димка-кун ответить не успел потому что человек, которого Тануки принял за директора театра, коршуном налетел на конвоира:

Что вы себе позволяете, молодой человек! Сейчас же отойдите от товарища

Басеновой!

Все хорошо, товаришь Востриков. – успокоила его певица на русском. – Я знаю,

этого парня.

Нет, Кульгайша Жасыновна! Мне приказано сопроводить вас. Гримеры уже ждут! Вы

ведь знаете, что премьеру собирается посетить Геннадий Андреевич! А вам, товаришь – Востриков строго посмотрел на Димку-куна – Большое спасибо! Забирайте своих японцев, и желательно поскорее. Это вам в качестве благодарности.

С этими словами он протянул конвоиру несколько пестрых бумажек. Однако Димка-кун брать деньги наотрез отказался. Тогда Востриков просто бросил купюры на снег. На этот раз старший сержант Кыдырбаев уже не выдержал. Он схватил субтильного служителя театра за ворот и уже занес над ним кулак, но в дело вмешался Тануки. Он в два прыжка оказался возле своего конвоира и повис на его руке.

Стой, Димка-кун! – закричал он. – Не надо бить. Пошли! Пошли!

Услышав из уст японца казахскую речь, певица Басенова переменилась в лице. Она

вплотную подошла к конвоиру, но смотрела уже только на Моцумото.

Ты его казахскому научил?

Димка-кун кивнул и отпустил Вострикова.

Как тебя зовут? – обратилась Басенова к Тануки.

Моцумото назвался. Певица улыбнулась японцу и провела ладонью по его замерзшей

Щеке.

Береги себя, Тануки. У тебя храброе сердце. – по-матерински сказала она на

родном языке, и перевела взгляд на Димку. – А ты, Димаш, не бросай музыку. У тебя хороший голос.

На прощанье, она подмигнула конвоиру, взяла Вострикова под руку и потянула его в сторону входа в театр, к которому уже начали стягиваться первые зрители.