Глава 10

Проходя по рядам, которые он вспахал на дальних двух акрах накануне, Имре размышлял о том, что, возможно, просто наказывает себя. Ручной посев был занятием утомительным в лучшем случае и изнурительно тяжёлым в худшем — приходилось вручную разбрасывать смесь семян клевера и люцерны, которые должны были восстановить почву после последнего урожая сладкой кукурузы. Это поле должно было стать пастбищем для коз до следующего севооборота.

Но он часто находил в отработанном, повторяющемся движении разбрасывания семян по рядам что-то успокаивающее, почти медитативное. Он мог бы использовать сеялку и закончить за половину времени, но иногда он делал всё по старинке просто потому, что физический труд приносил удовлетворение.

И сейчас физический труд отвлекал. И наказание, и медитация — когда ему было нужно и то, и другое.

На долю секунды, когда Люка приблизился к нему, когда сладкое дыхание пробилось сквозь его бороду, словно цепляющиеся пальцы, проникая к самой коже, Имре почти...

Он не знал. Большую часть времени он был слишком занят графиком посадок и сборов, дойкой, производством и миллионом других дел, связанных с ведением фермы, чтобы вообще задумываться о чём-то ещё. Очень немногие люди трогали эти струны; просто так он был устроен. Ему нужно было... больше. Больше, чем большинству людей, чтобы возникло хотя бы примитивное влечение, а найти это «больше» было достаточно сложно даже без учёта вопросов совместимости и сексуальности.

Поэтому он заполнял свои дни семенами и кормами, ночи — ремеслом и планированием, и почти не обращал внимания на мысли о партнёрах, влечении, сексе.

И ему нужно было сохранить это так. Люка был не просто каким-то смазливым юнцом, едва достигшим совершеннолетия.

Он был сыном Марко.

Имре повторял это про себя каждый раз, когда взмахивал рукой, разбрасывая очередную пригоршню семян, пока труд и палящее полуденное солнце не выжгли эту мантру в его коже. К тому времени, как он засеял оба поля и прошёлся по ним, чтобы заделать и полить семена, в его голове не осталось ничего, кроме дел, которые нужно было доделать за день. Коз нужно было загнать, двух больных в отдельных стойлах — проверить и покормить. Нужно было покормить собак, прочистить насосы в козлятнике, почистить лошадей.

Достаточно, чтобы занять и руки, и мысли.

Он вернулся в амбар и вытер пот с лица попоной, затем оседлал Андраша — крепкого сивого мерина, который, казалось, был создан для того, чтобы носить кого-то комплекции Имре. Андраш фыркнул и ткнулся бархатным носом в плечо Имре, облизывая его рубашку, пока тот надевал недоуздок и повод на Жофию и прикреплял её повод к седлу Андраша. Жофия вышла из своего стойла лёгкой, изящной походкой, выставочная порода читалась в каждой линии её тела, её серебристо-чалая шерсть переливалась чёрным под светлой гривой. Когда она ткнулась носом в его ладонь, это было сделано с видом королевы, требующей почтения, и Имре не мог не улыбнуться.

— Ты, я думаю, полюбишь Люку, — пробормотал он, прижимаясь лбом к лбу кобылы. — Он точь-в-точь как ты. Отчаянно жаждет простой, доброй ласки, но только на своих условиях. И скорее откусит себе руку, чем попросит.

Он не мог не задаться вопросом, что же случилось, когда он вскочил на спину Андраша и вывел обеих лошадей в поля. Марко был хорошим человеком. Хорошим, заботливым отцом. Люсия была доброй матерью, умной женщиной, и они с Марко души не чаяли в Люке с самого рождения. Даже если они оба были заняты карьерой — Марко работал инженером в сфере полупроводников в бурно развивающемся технологическом секторе Шеффилда, а Люсия консультантом по карьерному росту, — Имре не мог представить, чтобы они пренебрегали или плохо обращались с Люкой.

Так что же случилось, что превратило Люку в этот клубок колючек, отчаянно жаждущий любви, но слишком острый, чтобы кого-то подпустить?

Этот вопрос тяжёлым грузом лежал в мыслях Имре, пока он гнал лошадей по полям, давая им размять ноги, затем разворачивал их, чтобы собрать стада, загоняя коз лошадьми, в то время как Вила и Сети покусывали пятки непокорным зверям, удерживая их в строю. У него было всего пятьдесят с лишним коз, разделённых на два стада по двадцать пять голов — столько, сколько могли прокормить семнадцать акров, когда он использовал только десять акров для выпаса и чередовал остальные с посевными культурами и яблоневым садом. Но даже пятьдесят коз были своенравной, озорной компанией для одного человека и двух собак, и к тому времени, когда они загнали маленьких проказников в загон, ведущий в самый большой амбар, солнце уже садилось в дикой вспышке розового, оранжевого и полыхающе-яркого красного.

Одной из вещей, по которым он больше всего скучал в Северном Йоркшире во время учёбы в Ноттингеме, были закаты. Каждый закат напоминал ему песню, такую радостную, что она не могла не выкрикивать себя в небе звоном красок, пока последняя пронзительная нота не затихала в благоговейной тишине ночи.

И только когда Вила затолкала последнюю козу в загон и с глухим стуком закрыла ворота мордой, Имре понял, что за ним наблюдают. Он свистнул собакам, чтобы те шли в дом, и они умчались прочь. Дверная заслонка хлопнула за ними. Имре стянул рубашку, вытер ею пот с глаз, прищурившись и глядя через поле на стройную фигуру, прислонившуюся к каменной ограде. Люка опирался локтями на неровный верхний край сложенной из камней стены, подперев подбородок одной рукой, и бледными глазами следил за Имре. Когда он понял, что привлёк внимание Имре, то поднял руку в знак приветствия.

Имре не осознавал, что надеется на улыбку — озорную, нежную улыбку, — пока её не получил. Только едва заметное движение губ Люки, бездонное и печальное.

Что же с ним случилось?

Имре проверил привязь Жофии, затем направил обеих лошадей к стене, сжав бёдрами бока Андраша. Несколько коз побрели за ними с любопытным блеянием, но через несколько шагов отстали, больше заинтересованные своей поилкой. Когда Имре подъехал ближе, Люка перегнулся через стену, протягивая руку.

— У тебя теперь есть лошади, — сказал он, и хотя он не улыбался, в его голосе звучала мягкая радость.

— Купил их у заводчика, который уходил на пенсию. Каприз, но я ни разу не пожалел.

Имре спрыгнул со спины Андраша и погладил мерина по шее, пока тот не прикрыл глаза и не опустил нос в ладонь Люки с тихим, довольным фырканьем. Люка издал восхищённый звук, поглаживая нос Андраша, его глаза расширились, в бледно-зелёной глубине замерцало изумление. Это изумление переросло в быстрый, спонтанный смех — который он так же быстро подавил, как и выпустил, — когда Жофия с ревнивым, требовательным толчком сунула свой нос рядом. Имре фыркнул и легонько оттолкнул кобылу, которая уставилась на Люку надменно, словно бросая вызов его достоинству и праву прикасаться к ней.

Люка уставился на неё в ответ с дерзким, бесстрашным любопытством.

— Ты выглядишь довольно взбешённой, — сказал он и легко положил руку на чёлку Жофии. — Ты всегда такая?

— С этой нужно быть осторожным, — сказал Имре. — Она не злая. Просто колючая и своенравная.

Люка тихо хмыкнул и нежно провёл кончиками пальцев по гребню шеи Жофии, затем положил ладонь ей на щёку. Он не сводил взгляда с её тёмных, умных глаз, не замечал, что Имре смотрит на него, но Имре не мог отвести взгляд.

— Они никогда не бывают по-настоящему злыми, — тихо сказал Люка. — Они просто напуганы, вот и всё. И у них обычно есть на то причина.

А у тебя какая причина?

Имре прочистил горло и отогнал эту мысль.

— Она очень похожа на тебя. Своенравная, но милая. Немного хулиганка, но будет любить тебя, пока это на её условиях. Ты умеешь ездить верхом?

Люка задумчиво хмыкнул, всё ещё глядя на Жофию.

— Нет. Никогда не пробовал.

— Хочешь научиться?

У Люка перехватило дыхание. Он поднял голову и посмотрел на Имре.

— Можно?

— Я научу. Я выезжаю на лошадях каждый день, чтобы размять их и проверить ограды. Обычно я держу Жофию на привязи, но завтра ты можешь взять её.

Люка снова посмотрел на кобылу, всё ещё нежно поглаживая пальцами тонкие кости её морды. Она застыла неподвижно, подчиняясь его длинным, стройным рукам так, как никогда не подчинялась Имре, даже когда требовала его ласки. У Люки была такая манера двигать руками, будто он создавал музыку каждым изгибом пальца и движением запястья, и он держал Жофию в своей власти каждым прикосновением.

— Жофия, — повторил он тихо. — Красивое имя. На этот раз венгерское?

— Да. У тебя хороший слух на произношение.

— Я учился у тебя. — Люка закусил нижнюю губу одним зубом. — Что, если я упаду, пытаясь на ней ездить?

— Тогда ты поднимешься и сядешь снова. — Имре оторвал взгляд от того, как эти мягкие пальцы касались царственных линий челюсти Жофии. — Она не будет плохо обращаться с тобой. — Он помедлил. — Ну, не слишком. 

Он потянул за недоуздки обеих лошадей и повёл их к воротам. Люка шёл по другую сторону ограды, всё время держа руку на Жофии, поглаживая её шею и перебирая гриву.

— Я могу чем-то помочь? — спросил он сбивчиво, затем опустил голову и прочистил горло. — Ну, если я не буду мешаться.

Имре сдержал ухмылку. Не дай Бог, кто-то подумает, что ему не терпится помочь.

— Помнишь, как чистить стойла?

— Может быть, теперь у меня даже лучше получается, потому что я выше лопаты.

Имре привязал повод Жофии и поводья Андраша к столбу ворот, затем перемахнул через них — он не рискнул бы открывать их, когда один из этих хитрых рогатых монстров мог броситься в проход, словно это была игра. Выпрямившись, он отряхнул руки и кивнул в сторону амбара позади дома.

— Можешь почистить лошадиные стойла, пока мы не уложили их на ночь. Мне нужно проверить больных коз.

Он зашагал к амбару, Люка — за ним. Почти не осознавая этого, Имре сократил шаг, чтобы Люка мог поспевать, хотя Люка был долговязым парнем под шесть футов ростом, его длинные, свободные шаги были плавными и быстрыми. Вместе они скользнули под тень амбара. Имре включил верхний свет, указал Люке на висящие на стене грабли и оставил его чистить два больших денника, которые установил после покупки лошадей.

Имре вошёл в первое из больничных стойл — всего их было шесть, но только два были заняты. В первом лежала на подстилке из душистого сена одна из его лучших дойных коз, Джия, её дыхание было поверхностным, квадратные зрачки и золотистые радужки затуманены. Имре опустился на колени и положил её голову себе на колени, успокаивая её тихими звуками, поглаживая жёсткие волоски между рогами и вдоль носа. Её нос был сухим, горячим, и он потянулся за полотенцем, которое оставил в ведре у стены стойла. Он промокнул ей нос, увлажняя его, затем достал бутылочку для кормления из гнезда и вставил соску между её губ.

Осторожно он впускал в её рот тонкие струйки, массируя горло, чтобы помочь ей проглотить. В основном вода, но смешанная с жидким питательным раствором и лекарством, которое дал ветеринар, чтобы вывести токсины, укрепляя иммунитет. Судя по беспорядку в сене, предыдущая порция сработала. Хотя у Джии был жар и она была вялой, её сердце билось сильнее, дыхание было менее прерывистым, чем утром. Имре уговорил её выпить всю смесь, затем пододвинул её кормушку — ведро, наполненное пастой из люцерны, клевера и сухого корма, измельчённых в нечто, что не требовало больших усилий для пережёвывания. Он зачерпнул густую зелёную массу двумя пальцами и просунул их в рот козе.

Через мгновение её язык дрогнул. Затем губы зашевелились, жуя его пальцы и втягивая пасту.

— Умница, — прошептал он, снова массируя ей горло и доставая ещё одну порцию пасты. — Давай, девочка. Поешь ради меня.

Голова Люки показалась над дверью стойла, зелёные глаза блестели. Он закусил губу, затем прошептал:

— Что с ними?

— Борец, — ответил Имре. Кормя Джию очередной порцией пасты, он наблюдал за Люкой краем глаза. — Я держу свои пастбища чистыми от сорняков, но козы иногда вытягивают головы через чужую изгородь или забредают в лес и находят то, чего не должны. Борец ядовит, и здесь он часто дико разрастается.

Люка крепко сжал грабли и заглянул в другое стойло, где другая коза, Мерта, тяжело дышала, лёжа в сене.

— Они поправятся?

— Не знаю. Борец сильнодействующий, но они только чуть-чуть отщипнули, иначе были бы уже мертвы. Всё, что я могу — надеяться, что они выведут яд и смогут восстановиться.

— Они выглядят такими печальными.

— Им больно. — Имре погладил мягкие, шёлковые уши Джии, затем дал ей ещё корма, прислушиваясь к ободряющим звукам того, как она ест. — Если станет совсем плохо, мне придётся усыпить их.

Пожалуйста, пусть все не станет так плохо.

— Имре! — Люка ахнул, закрыв рот ладонью. — Ты не можешь!

— Я не хочу. — Он закрыл глаза, тяжело вздохнув. — Но оставить их медленно умирать в муках — гораздо более жестоко.

Он открыл глаза, когда дверь стойла заскрипела. Люка отодвинул дверь и шагнул внутрь, его ботинки захрустели по сену. Он опустился на колени у бока Джии, наклонился над ней и прижался щекой к её лохматому чёрно-белому боку, прямо над сердцем. Одна бледная рука погладила её бок, нежно двигаясь по животу. Коза слабо заблеяла, затем успокоилась, отодвинув голову от Имре, чтобы повернуться к Люке.

— Пожалуйста, поправься. Пожалуйста, поправься, — прошептал Люка, закрывая глаза. — Пожалуйста.

Имре смотрел на него. Сердце завязалось странным узлом.

— Люка…

Люка зажмурился ещё сильнее и уткнулся лицом в плечо Джии, его собственные плечи дрожали.

— Я не хочу, чтобы они умирали, — выдавил он, голос был приглушён мягкой шерстью.

Ах… Люка.

— Тогда нам придётся выходить их. — Имре не мог остановить себя; он перегнулся через тёплое животное, лежащее между ними, и положил руку на макушку Люки. Мягкие тёмные волосы скользнули между его пальцев, цепляясь за волоски на его костяшках. — Иди, закончи с лошадиными стойлами, пока я устрою этих двоих поудобнее, а потом я покажу тебе, на что обращать внимание и как помочь им, если что-то изменится. Хорошо?

Люка поднял голову, глядя на Имре снизу вверх с душераздирающей смесью надежды и уязвимости, втягивая его в эти бледные глаза, в которых отражался он сам — в каждой боли и страхе, которые Люка умолял его унять.

— Обещаешь? — прошептал Люка.

— Обещаю, — ответил Имре.

Потому что он не мог сказать ничего другого.

Когда Люка смотрел на него так, этот умоляющий взгляд дёргал за струны его сердца, о существовании которых он не подозревал… слово «нет» теряло всякий смысл, как и многое другое, что когда-то значило для Имре больше всего. Честь. Приличия. Сила воли.

Он отвернулся от Люки и сосредоточился на больном животном у себя на коленях.

— Иди, — сказал он хрипло. — Чем быстрее ты закончишь, тем скорее мы поставим её на ноги.

— А, да, хорошо.

Имре слушал, как Люка вскочил на ноги, затем закрыл глаза и выругался про себя.

Нет, сказал он себе и приказал этому слову что-то значить. Хоть что-то. Нет, Имре.

Нет.