Глава 10

Уилл наклонился, схватившись за голову. Ему казалось, что если он не будет держаться за нее, она может просто свалиться с плеч, покатиться по комнате и скатиться по лестнице в гостиную, где он теперь слышал восхитительно спокойный голос Тейлора, говорящего по телефону.

Теперь всё начинало обретать смысл.

В совершенно безумном ключе.

С того момента, как он пришел в сознание, он знал, что что-то не так; чего-то жизненно важного не хватает. Помимо очевидных пробелов в памяти, было смутное осознание, что что-то важное упущено. Теперь он понял, почему Дэвид был ошеломлен, а затем немного смущен, когда Уилл поприветствовал его. А Тейлор…

Сердце Уилла, казалось, сжималось, когда он вспоминал вчерашнюю, теперь очевидную, боль и замешательство Тейлора. Вчерашнюю? Как насчет пятиминутной давности?

Бедный ублюдок.

Но о чем, черт возьми, они думали? Зная, как обстоят дела? Зная, как работает их мир — их мир?

Они? О чем думал Уилл? Ради бога. Тейлор? Тейлор, у которого сексуальная сдержанность молодой газели? Тейлор, который меняет парней как рубашки. Который публично заявлял, что считает сексуальную моногамию мифом, а гомосексуалы должны отвергать романтические миражи и сексуальные устои гетеросексуалов. Этот Тейлор?

Да, этот Тейлор — который также умен, силен, неизменно смел и верен до смерти. Который впитал в себя каждую жесткую, болезненную пулю, выпущенную Уиллом, и каким-то образом умудрился не стрелять в ответ.

Что бы ни происходило в этом хаосе, Тейлор уж точно не был в нем виноват один.

На самом деле, если Уилл будет абсолютно честен с самим собой, а сейчас, похоже, самое время, когда Тейлор подошел и прижал свой теплый, мягкий рот к губам Уилла… на одно ошеломляющее мгновение Уилл мог думать только о запретном трепете от прикосновения губ Тейлора к его губам. Он не мог вспомнить ни одного поцелуя в своей жизни, который бы так электризовал его, как этот.

Неудивительно, что ему все время снятся эти странные сны о Тейлоре.

Это была не вина Тейлора.

Не его одного, во всяком случае, и у Уилла не было оправдания сидеть здесь и позволять Тейлору расхлебывать за него эту кашу.

Он поднялся с кровати и заставил себя спуститься вниз. Когда он достиг первого этажа, он услышал Тейлора.

— Но вы могли бы устроить мне встречу с ней, да? Вы могли бы нажать на нужные рычаги?

К большому облегчению Уилла, он звучал нормально, обычно. Земля, которая пьяно кружилась, как камешек, скачущий по вселенной, внезапно выпрямилась. Если бы они могли просто пережить ближайшие несколько часов, несколько дней, всё бы уладилось само собой. Что бы еще ни происходило, они все еще были друзьями и напарниками, и это было главным.

— Merci beaucoup, — сказал Тейлор на своем ломаном французском. — Я встречу вас там. — Он положил трубку и поднял взгляд на Уилла — должно быть, он слышал, как Уилл спускается по лестнице. Он сказал все тем же спокойным, неторопливым голосом: — Ты будешь в порядке здесь один несколько часов? Мне нужно вернуться к работе. Боннет устроила встречу с Мари Ларош. Она внезапно решила, что хочет поговорить.

— Я в порядке, — ответил Уилл тем же тоном. — Но я пойду с тобой.

— Не думаю, что это хорошая идея. К тому же ты официально на больничном.

— Нас и так мало, чтобы я сидел здесь на заднице и думал о том, о чем не хочу думать. К тому же, как ты указал, здесь есть фактор времени.

Тейлор закусил губу, пытаясь решить. Как будто он правда думал, что сможет удержать Уилла от этого.

— Мы тратим время, которого у нас нет, — заметил Уилл.

Глаза Тейлора встретились с его глазами, затем он отвернулся и коротко кивнул.

— Будь по-твоему, Брандт.

— Так и собираюсь поступить, — сказал Уилл.

Мари Ларош выглядела, по мнению Уилла, как страшная бабушка. У нее был хриплый прокуренный голос и перманентная подводка для глаз. Она выглядела так, будто стриглась сама тем самым топором, которым отрубает головы курам. Но у нее был глубокий, удивительно заразительный смех. Она звучала как женщина, которая когда-то часто и легко смеялась.

В тот день она смеялась не часто. Никто из них не смеялся. Она взяла сигареты и кофе с благодарным бормотанием, закурила и задумчиво выпустила струю дыма в звукоизолированный потолок с установленными камерами наблюдения. Она начала говорить.

Боннет быстро переводила:

— Вы хотите узнать об Яне Эллоко. Ну? Задавайте свои вопросы. Я жена Янна.

— Это правда? — спросил Уилл Боннет.

Боннет пожала плечами. Для французов пожимание плечами было не просто жестом. Это был целый язык. Это конкретное пожимание означало: «Это еще предстоит выяснить, но мы проверяем».

— Почему вы передумали и решили говорить с нами? — спросил Тейлор.

Боннет перевела, а затем передала ответ.

— Я слишком стара, чтобы снова возвращаться в тюрьму. То, что когда-то зажигало мое сердце, больше не согревает меня.

Уилл и Тейлор переглянулись. Уилл поднял брови.

Тейлор спросил:

— Эллоко жив?

— Je ne sais pas*.

Им не нужен был переводчик для этого.

— Эллоко погиб в Сарте?

Мари, казалось, боролась с этим вопросом. Наконец она сказала, выплевывая слова для диктофона:

— Non.

Боннет и Уилл посмотрели друг на друга, вполне удовлетворенные.

— Расскажите, что случилось? — спросила Боннет.

История, которую рассказала Мари, разворачивалась по кусочкам между долгими затяжками сигареты и глотками холодного кофе.

Некоторое время Ян все меньше и меньше вкладывался в движение. Он стал циничен не только в отношении шансов на суверенитет Бретани, но и в отношении того, что этот суверенитет мог бы в конечном итоге означать. Однажды ночью он зашел так далеко, что сказал, что все правительства одинаковы и что Бретани будет не лучше при самоуправлении, чем при французском империализме. Это отношение привело к растущей напряженности внутри группы. Заговорили о том, чтобы сместить Янна с поста лидера.

Дела пошли хуже после того, как они взорвали музей в Баньоль-сюр-Сез.

В этот момент повествования рассказ Мари стал немного расплывчатым.

— Они намеревались взорвать музей? — спросил Тейлор Боннет. — Или планировали его ограбить?

Боннет перевела, и Мари выглядела встревоженной. Последовала быстрая перепалка по-французски, а затем Боннет сказала:

— Мари говорит, что они не намеревались уничтожать картины. Идея состояла в том, чтобы закрыть музей, сделав политическое заявление.

— Она ответила на мой вопрос? Планировалось ли ограбить музей?

Брови Боннет поднялись. Она повторила вопрос. Мари яростно покачала головой.

— Хорошо. Продолжайте.

Мари продолжила. После того как дела с музеем пошли так плохо, Ян разочаровался еще сильнее и начал говорить о том, чтобы полностью уйти из движения и уйти в подполье. Они с Мари обсуждали побег из страны и укрытие в какой-нибудь части мира, где их лица не так хорошо известны и откуда их нельзя было бы выдать. К сожалению, у них обоих была значительная известность в СМИ еще в те времена, когда не было Интернета. Мари, в частности, будучи очень фотогеничной, была везде — ее фотографии печатались повсюду, включая появления в Hara Kiri и Paris Match. Они были вынуждены заключить, что бежать вместе им будет невозможно. Они обсуждали вариант раздельного побега, затем жизни порознь в течение некоторого времени и, наконец, воссоединения через шесть месяцев или около того. Но это был не серьезный план. Или, по крайней мере, Мари так не думала.

После музея ситуация для группы была очень напряженной, и они с благодарностью приняли предложение остановиться в загородном доме некоторых богатых сторонников движения. Именно во время пребывания в Сарте всё изменилось.

Уиллу показалось, что эта часть истории далась Мари нелегко. Она была резкой и деловой, но теперь ее глаза стали влажными, а губы дрожали. Она нетерпеливо затянулась сигаретой.

Группа пробыла в загородном доме около недели. Однажды днем Мари, Дидье и Ролан отправились за припасами. Они вернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как дом загорелся. Они вбежали внутрь и нашли тело мужчины, которого сначала приняли за Янна. Но осмотр показал, что это был садовник, одетый в одежду Янна и с обручальным кольцом Янна. Он был забит до смерти.

Мари сразу поняла, что сделал ее муж. Он инсценировал свою смерть, чтобы уйти из «Финистера». Поступив таким образом, он бросил ее и убил Гийома Дюрана, который, к своему несчастью, был очень похож на Эллоко — революционера, потерявшего веру в борьбу.

Поняв замысел мужа, Мари сделала всё возможное, чтобы его план удался. Она убедила двоих других усилить огонь и сделать так, чтобы Дюран сгорел до неузнаваемости.

— Зачем? — Уилл был настроен скептически. — После того, что он с тобой сделал? Бросил тебя? Зачем тебе пытаться помочь ему?

Боннет перевела, и Мари обратила на него свой черный взгляд. Боннет передала ее бесстрастные, тихие слова.

— Вы бы не поняли. Вы мужчина и не можете понять любовь так, как ее понимает женщина. Я сделала бы для него всё что угодно. Я бы сама убила Дюрана, если бы Ян потребовал этого. Я видела, что он должен бежать, и сделала всё, чтобы его побег удался.

Тейлор сказал саркастически:

— Если что-то любишь, отпусти на свободу. — Затем сказал Боннет: — Если это правда, почему она передумала сейчас?

Боннет задала вопрос по-французски. Было увлекательно наблюдать, как выражение лица Мари меняется, становится мрачным и горьким.

— Она говорит, что все эти годы верила, что Ян сделал единственный возможный для него выбор, что он оставил ее от отчаяния, и что он был так же одинок, как и она. Но если он наконец вернулся домой и даже не попытался увидеть ее, она больше не желает защищать его ценой своей собственной свободы.

Уилл прокомментировал:

— Если не возвращается, выследи и убей.

Смех Тейлора был коротким.

— Спросите ее, почему они выбрали музей в Баньоль-сюр-Сез?

Боннет выглядела скептически, но повторила вопрос.

Мари выглядела сбитой с толку. Она что-то сказала Боннет, и та перевела:

— Они хотели сделать политическое заявление.

— В Баньоль-сюр-Сез? Это глушь. Какой смысл взрывать маленький, малоизвестный музей? Какое это заявление?

— Она не понимает вопроса.

— Она всё понимает. — Тейлор изучал Мари. Уилл очень хорошо знал это выражение. Тейлор подозрительно следит за мышиной норкой.

— О чем ты думаешь? — спросил его Уилл.

— Не уверен.

Уилл сказал Боннет:

— Если Эллоко потерял интерес к движению, почему он вернулся, чтобы нападать на американских туристов и французские достопримечательности?

Снова переговоры туда-обратно.

— Она говорит, что не знает.

После этого допрос стал менее продуктивным. Мари отрицала, что знает, где находится Эллоко — или жив ли он вообще, — каковы могут быть его мотивы, и был ли его брат сознательно вовлечен в подделку паспортов.

— Есть еще вопросы? — Боннет посмотрела с Тейлора на Уилла.

Уилл покачал головой. Ему было ясно, что Мари, в лучшем случае, уклонялась последние пятнадцать минут. Они получили от нее всё, что могли.

Тейлор внезапно спросил:

— Почему Эллоко рисовал только кладбища?

Мари, казалось, удивил этот вопрос.

— Янна интересовал экзистенциальный поток и движение.

— Какого черта это значит? — Тейлор повернулся к Уиллу, который пожал плечами.

— Для Янна искусство было философской проблемой, — подсказала Боннет со слов Мари.

— А смерть была ответом?

Взгляд, которым Мари одарила Тейлора, низводил его до категории обывателя. Или, возможно, мокрицы.

— Есть одно кладбище, которое он рисует снова и снова. Какое именно и почему оно его так очаровывает?

Мари ответила, что Эллоко в основном рисовал кладбище Пер-Лашез.

Уилл и Тейлор повернулись к Боннет, которая объяснила:

— Это самое большое кладбище в Париже. Безусловно, одно из самых посещаемых кладбищ в мире. Также говорят, что оно одно из самых заселенных привидениями.

— Там похоронен Джим Моррисон, — сказал Уилл.

— Сомневаюсь, что это было важным фактором для Эллоко.

— Это место, где Ян хочет быть похоронен, — сказала Мари тоном, не терпящим возражений.

— Эллоко вернулся сюда по определенной причине, — сказал Уилл, когда они направлялись обратно в посольство. — И это было не сентиментальное путешествие.

— Согласен.

Уилл с любопытством посмотрел на Тейлора.

— Есть идеи, зачем?

— Работаю над этим. — Тейлор хмурился на дорогу впереди, но Уилл подозревал, что проблема не в относительно легком парижском трафике.

— Что тебя беспокоит в том музее в Баньоль-сюр-Сез?

— М? — Тейлор стряхнул с себя озабоченность. — Он не подходит как политическая цель. Это был маленький, малоизвестный музей. Единственная причина, по которой, как я понимаю, его выбрали, — его было легко атаковать. Что не меняет того факта, что атака на него была бы политически бессмысленной.

— Кто знает, что что-то значит или не значит для таких фанатиков, как «Финистер».

— Я начинаю сомневаться, насколько Эллоко вообще был фанатиком.

Возможно, Эллоко устал от терроризма, но его девушка — или жена, кем бы она ни была — была фанатиком до мозга костей. Даже в своей преданности Эллоко. Не то чтобы Уилл не мог на каком-то уровне ее понять. Ларош была неправа в этом, неправа в том, что мужчины не понимают любовь.

В любом случае, большинство романтических стихов, песен и картин в мире созданы мужчинами, так о чем это она?

Она просто прицепила свою повозку не к той звезде. Эллоко не заслуживал этой непоколебимой верности. Он был готов бросить ее ради собственной безопасности — черт возьми, он был готов взорвать дом людей, которые дали им убежище, и убить человека. Оставление было наименьшим из его грехов.

Проблема с любовью в том, что не всегда выбираешь, кого любить.

И иногда те, кого ты любишь, не любят тебя в ответ.

Он взглянул на Тейлора. Весь этот допрос — на самом деле с тех пор, как они вышли из квартиры Уилла, — он казался отстраненным. Вежливый, профессиональный, приятный и такой далекий, насколько это возможно, находясь в одной комнате. Или машине.

— Слушай, — внезапно и неловко сказал Уилл. — Я просто хочу сказать…

— Я знаю. Так проще, если не говоришь. — Тейлор взглянул на него, и он выглядел таким спокойным, таким уравновешенным, что Уилл почувствовал себя глупо, снова поднимая эту тему. Особенно когда они были на задании.

Но он должен был — хотел — всё равно сказать это.

— Нет никого, кто значил бы для меня больше, чем ты.

Тейлор сказал все тем же спокойным голосом:

— Уилл, если ты скажешь, что все еще хочешь остаться друзьями, то, Бог свидетель, я запихну твои зубы тебе в глотку.

*Я не знаю.