Глава 1 часть 1

Когда друг Оуэна Ганьона, Саймон, зашёл к нему в гости и попросил поучаствовать в больничном аукционе холостяков в честь Дня святого Валентина, Оуэн просто фыркнул и продолжил спорить на каком-то политическом форуме.

К несчастью для него, Саймона было не так легко сбить с толку.

— Ну пожалуйста. У нас катастрофически не хватает волонтёров, а дело хорошее. Нам нужно это кардиологическое отделение.

Оуэн продолжал печатать.

— Тогда запишитесь сами с твоим любимым.

— Мы с Хун Вэем не можем. Им нужны холостые мужчины.

— Вы с Джеком ещё не женаты. — Оуэн игриво изогнул брови. — Выйди на сцену, а я сделаю на тебя ставку.

Саймон шлёпнул его.

— Им не нужны женатые или помолвленные. Джаред уже согласился. Мне нужен ещё один волонтёр, и я выполню свою норму по комитету.

— Это ужасный сексизм — просить только мужчин. Почему они не могут провести аукцион для всех?

Вздохнув, Саймон сел рядом.

— Знаю, но я уже чуть спину не сломал, пытаясь повернуть руль этого корабля так, чтобы мы не врезались в подводные камни. Ты не поверишь, какие расистские, сексистские, гомофобные вещи эти люди предлагали сделать для сбора средств.

— Ещё как поверю. — Оуэн провёл пальцем по носу Саймона. — Именно поэтому я и держусь подальше.

— Пожалуйста, Оуэн. Я ведь не просил тебя войти в комитет по развлечениям, как Хун Вэя. Мне просто нужно, чтобы ты постоял на сцене десять минут, пока люди будут делать ставки на свидание с тобой ради благотворительности.

Оуэн закрыл ноутбук.

— Во-первых, Джек обожает выступать, так что ему несложно. Полагаю, твой жених играет со своим чёртовым квартетом?

— Ты тоже мог бы быть в квартете. Рам всё время говорит, что сделал бы его квинтетом, если бы ты пришёл второй скрипкой. Он ещё и на виолончели умеет, и на контрабасе. — Саймон закусил губу. — Я не знаю всей истории, почему ты больше не хочешь играть, но прошло много времени…

Оуэн поднял руку, не желая показывать Саймону, как простое упоминание о скрипке вызывает у него тошноту.

— Я не вступлю в струнный клуб Рама. И меня не выставят на аукцион на свидание. Даже не начинай душещипательную историю про кардиологическое отделение. Никто не станет делать на меня ставку, если ты выставишь меня на торги.

Румянец Саймона говорил о том, что эта мысль уже приходила ему в голову.

— Это не только свидания. Люди могут просить об услугах или вещах. К тому же у меня есть план.

О чёрт.

— Абсолютно нет. Я не собираюсь стоять на сцене, чтобы вы с Джеком меня из жалости выкупили или чтобы какая-нибудь медсестра отыгралась.

— Оуэн…

Оуэн поднялся и пошёл к двери, по пути хватая пальто.

— Я иду на работу.

— Но у нас операция только в десять.

— Буду сидеть в ординаторской и сверлить людей взглядом, пока твой благоверный не явится.

Именно этим Оуэн в итоге и занялся. Дом, который он делил с Джаредом — раньше они жили втроём с Саймоном, пока тот не влюбился, — находился всего в полутора километрах от Медицинского центра Святой Анны, и чуть больше километра от квартиры, где жили Джек и Саймон. Прошлой ночью снова выпал снег, так что сугробы достигли почти полуметра. Проклятый эффект озера всё никак не кончится . Температура была около минус трёх — для конца января на севере Висконсина это почти весна. Он подумывал пойти пешком, но, поскольку половину тротуаров, несомненно, ещё не расчистили, он поехал.

С женихом Саймона, доктором Ву — Хун Вэем для Саймона и Джеком для всех остальных, — он встретился на парковке. Джек кутался в шапку и шарф и дрожал.

— Оуэн, как ты не мёрзнешь?

— Здесь не холодно. 

Джек, родившийся на Тайване и живший в Хьюстоне до прошлого года, хмыкнул и заспешил к двери. Он придержал её перед Оуэном — очень любезно с его стороны.

И подозрительно.

Оуэн бросил на него взгляд.

— Ты рано для понедельника. Раз уж ты не дежурил в выходные, у тебя нет пациентов на обходе.

— Нужно просмотреть несколько карт до операции.

Что-то определённо было не так, и Оуэн был уверен, что Джек здесь, потому что Саймон послал его завершить миссию, с которой сам не справился.

— Я просто убью время до операции, так что увидимся позже.

Джек помахал, когда они разошлись. Оуэн направился к лифту, а Джек — к входу в клинику.

В ординаторской Оуэн за кофе просматривал газету, читая протокол последнего заседания больничного правления и пробегая глазами редакционную статью, где ставилось под сомнение, куда делись деньги, выделенные на предполагаемую кардиологическую программу. Двое приходящих специалистов — логопед и подолог — были в комнате вместе с ним и мило беседовали возле автомата с напитками, но после одного взгляда Оуэна перешли на шёпот. Вошли двое врачей общей практики, гогоча над чем-то, затем один шикнул на другого.

— Ганьон здесь.

Оуэн улыбнулся за газетой. Он наслаждался своей репутацией местного изгоя. Она позволяла ему жить в покое.

Дверь снова открылась, и на этот раз вошёл Джек. Оуэн застонал и глубже зарылся в газету.

Джек помахал остальным врачам, ответил на их вежливые приветствия и устроился рядом с Оуэном.

— Не обращай на меня внимания. — Он потянул край местной новостной страницы. — Что-нибудь интересное?

— Обычная ерунда. Кто-то восстал против кардиологического отделения, уверен, что сбор средств не принесёт достаточно денег из-за какого-то закулисного заговора. Кто-то написал письмо редактору о том, что рудник разрушает окружающую среду, а кто-то другой — что нам нужно больше рабочих мест. И ещё один жалуется на того, кто опрокидывает его мусорные баки.

Джек выглядел озадаченным.

— Никак не привыкну к маленьким городам.

Оуэн притворился, что читает дальше, потом сложил газету.

— Мне надоело ждать. Спрашивай меня про аукцион, чтобы я мог сказать «нет».

Джек смотрел на него не моргая.

— Я и не собирался спрашивать, потому что знал, что ты откажешься.

— Серьёзно, можешь не стараться. Я, конечно, не буду участвовать, но помогу Саймону найти кого-нибудь на его норму.

Джек пожал плечами.

— Не волнуйся. Я сам ищу.

— Не надо. Я могу, я же сказал.

Джек оглядел комнату и других врачей, которые смотрели на Оуэна с тревогой, а на Джека — с уважением, граничащим с благоговением.

— Думаю, будет лучше, если ты предоставишь это мне.

О, вот теперь Оуэн точно найдёт последнего участника для Саймона.

Он вышел из ординаторской и побрёл по коридорам, игнорируя то, как медсёстры шарахаются от него. Ничего нового. Он оглядывал каждого встречного мужчину — и врачей, и медбратьев — в поисках потенциальных кандидатов на аукцион холостяков. Однако его ограничивали несколько факторов. Джек был прав: статус изгоя ему не помощник. К тому же он понятия не имел, кого уже втянули в это дело, а кто работает в ночь аукциона и поэтому выбывает.

Одна мысль о самодовольной усмешке Джека заставила Оуэна с ворчанием подняться на третий этаж, в административные кабинеты, где он попытался завербовать самого очевидного и поэтому, несомненно, самого глупого кандидата — главного врача больницы, Ника Беккерта.

Беккерт был в своём кабинете и радостно поманил Оуэна внутрь. Он грустно улыбнулся, когда Оуэн спросил, можно ли его заарканить для аукциона.

— Я был первым в списке, не хочу тебя расстраивать. Но почему ты меня спрашиваешь? Я не думал, что ты в комитете по найму.

— Я не в комитете. Меня попытались завербовать, а я ищу замену.

Ник приподнял брови и тихо присвистнул.

— Удачи. Насколько я слышал, все остальные либо уже вызваны, либо на смене, либо не подходят.

Господи помилуй.

— Как это возможно? И почему, кстати, ограничились только мужчинами?

— Потому что у организационного комитета мало воображения, зато они большие любители слов типа «традиционные ценности». Если бы я знал, что ты так заинтересован, я бы включил тебя в команду.

Оуэн поднял руки.

— Я лучше помогу найти последнюю жертву, спасибо. Должен же найтись хотя бы один холостой мужчина не на смене. Мне нужно знать, кто уже записался, а кто не подходит.

— Тебе нужно поговорить с Эрином.

— Кстати об Андреасе, почему его нет в списке?

— Не подходит.

— На каком основании? — Оуэн выпрямился. — Неужели его отец наконец принудил его к помолвке?

— Нет. Он самоустранился как член комитета.

Оуэн расслабился, раздражённый тем, как ёкнуло сердце при мысли о помолвке Эрина.

— Это абсурд. Почему члены комитета не могут быть на аукционе?

— Я же говорил тебе, это интересная группа. Единственными рулевыми были Эрин и Саймон, а Эрин и не должен был участвовать, только следить, чтобы вечер прошёл гладко. — Ник поморщился. — Между нами, оно и к лучшему, что его нельзя было выставить на аукцион. Отец бы устроил что-нибудь неловкое.

Верно. При всём том, чем они были обязаны Эрину, Оуэну в итоге пришлось бы самому сделать на него ставку, чтобы вытащить из лап отца, что привело бы Эрина в ярость.

Собственно, теперь Оуэн злился, что не может этого сделать.

Оуэн вздохнул.

— Весь этот сбор средств ко Дню святого Валентина — идиотизм. Почему они не устраивают обычный скучный ужин в какой-нибудь случайный уик-энд в марте, как всегда?

— Потому что кто-то встал перед правлением и заявил, что мы будем делать всё иначе. И теперь мы делаем всё иначе. Всё. Совершенно иначе. — Ник поправил очки на носу. — А теперь, если позволишь, у меня гора работы, которую нужно доделать до заседания правления.

Оуэн хотел остаться спорить с Ником дальше, но знал, что ничего не добьётся. Главный врач больницы был осторожен, хотя Оуэн понимал почему. Его наняли после того, как предыдущий президент украл деньги из больницы, но его предшественник был в дружеских отношениях с нынешним правлением, так что они придирались к Нику на каждом шагу. К тому же его семья переехала в Коппер-Пойнт, когда он был маленьким, а его отец в девяностых присоединился к правлению и покинул его после скандала. Хотя Ник делал всё возможное, чтобы себя проявить, многие в городе всё ещё считали его членом вражеского лагеря. Ник не мог помочь Оуэну. У него и своих забот хватало.

Оуэн чувствовал, чем пахнет этот дурацкий сбор средств. Ему было досадно, и ему хотелось спорить. Хотелось рычать на кого-нибудь, не заботясь о вежливости. Если его называли демоном, драконом, дьяволом, чудовищем или людоедом, он хотел, чтобы это делали с блеском в глазах, а не от страха.

Короче говоря, ему хотелось сцепиться, и он точно знал, к кому ему нужно.

Одного лишь того, что он ворвался в кабинет Эрина Андреаса и окинул взглядом нелепо аккуратную комнату, было достаточно, чтобы Оуэн ощутил удовлетворяющий прилив раздражения. Кабинет Ника был опрятен, но в нём был разумный беспорядок, свойственный жилому помещению: переполненные корзины для входящих писем, забытые кофейные чашки, нераспечатанная почта, сложенная стопками на картотечных шкафах, вчерашний пиджак, небрежно наброшенный на подлокотник кресла. Не то что рабочее пространство Эрина. Здесь всё выглядело так, будто кто-то прошёлся по книжным полкам с линейкой и выровнял книги и папки, чтобы ни одна не торчала больше другой; безделушки наверху были безвкусными и бездушными, выдернутыми из какого-то каталога, но идеально расставленными. На окне стояло три растения, равномерно распределённых, аккуратно подстриженных, ни одного мёртвого листочка. На столе не было ничего, кроме неизменного ноутбука Эрина, проволочного стаканчика для ручек — в котором лежали только остро наточенные карандаши, — точилки без следов стружки, настольной лампы, наклонённой под углом девяносто градусов, и, разумеется, корзины для входящих. Бумаги и папки внутри были сложены с такой невероятной аккуратностью, что выглядели как единое целое.

В центре этой картины восседал сам Эрин Андреас, директор по персоналу. Он пришёл работать в Святую Анну почти два года назад, но по меркам Коппер-Пойнта он всё ещё был новеньким, тем более что предыдущий директор проработал двадцать пять лет. На Эрине был тот же чопорный серо-коричневый костюм, что и всегда, та же безупречная белая рубашка. Менялся только галстук, и то несильно. Сегодня он был тёмно-серым, почти чёрным. Он совсем ему не шёл, хотя и сочетался со столом. Костюм душил хрупкую фигуру Эрина и заставлял большую часть его тела сливаться с креслом, создавая иллюзию, будто он привязан к нему невидимыми нитями.

Единственное, что не вписывалось в корпоративный образ, — это волосы Эрина: кудрявые, слишком длинные, непослушными кольцами спадающие на уши и касающиеся воротника. Кудри блестели в свете люминесцентных ламп, и у Оуэна, как всегда, возникало нелепое желание дёрнуть за один из локонов и заставить его подпрыгнуть. Он сдержался, но его взгляд скользнул по ним, и он ощутил мимолётное удовольствие, когда один завиток зацепился за край воротника, а другой подпрыгнул у бровей, когда Эрин поднял голову.

Удар в живот: глаза противника зажглись огнём. Наконец-то.

Эрин поджал губы.

— Есть надежда, что ты когда-нибудь научишься стучать?

Оуэн закрыл дверь и с нарочитой тяжестью плюхнулся на стул напротив стола, сбив его с тщательно выверенного места. Он мысленно замурлыкал, когда раздражение Эрина поднялось на ступеньку.

Он скрыл удовольствие, сплетя пальцы на груди.

— Что изменится, если я постучу?

— Я скажу тебе уйти, потому что занят.

— Именно поэтому я не стучу.

Кудри снова подпрыгнули, когда Эрин наклонился над компьютером.

— У тебя была какая-то цель сегодня, или этот детский сад — твой способ сказать, что нашему анестезиологу нужно дать больше работы?

О да, именно за этим Оуэн и пришёл. Прищурившись, он подарил Эрину тонкую, угрожающую улыбку.

— У меня к тебе разговор насчёт этого идиотского аукциона.

Эрин вздрогнул и опустил глаза на экран компьютера.

— Я за него не отвечаю. Я просто в комитете.

Оуэн замер, сбитый с толку. Какого чёрта? Это точно было не по сценарию. Решив, что, должно быть, случайно наступил на что-то не то, Оуэн смягчился.

— Концерт, заоблачно дорогой ужин, всю эту обычную чушь я ещё понимаю. Но откуда, ради всего святого, взялся этот аукцион? И почему в него втянули каждого мужчину, хочет он того или нет? Я — последний человек, который нужен на этой сцене. Меня либо освистают и выгонят под смех, либо выкупит шайка медсестёр, затаивших обиду.

И тут Эрин должен был сказать Оуэну, чтобы тот не лез не в своё дело, если не хочет подписаться и работать, напомнить ему, что все в больнице должны быть волонтёрами, указать, что он мог бы выполнить эту обязанность, раз уж больше нигде не записался. Любой из этих ответов устроил бы Оуэна и дал бы ему повод снова огрызнуться. Он был готов.

Вместо этого Эрин… побледнел. Когда он заговорил, он был не столько раздражён, сколько взволнован.

— У меня сейчас нет времени выслушивать твои бессмысленные вопросы, доктор Ганьон. Если не возражаешь, я хотел бы закончить подготовку к заседанию. Уверен, тебе есть чем заняться в другом месте.

Оуэн был так ошеломлён, что не знал, как ответить. Он только таращился на Эрина, а тот, раскрасневшись, уставился в экран ноутбука. 

Ни едких реплик. Ни требований уйти — с таким жаром, что он, наоборот, хотел бы остаться и кричать, пока они не спалят больницу. Ничего.

Странно.

Нельзя отрицать, Эрин уже давно был не в своей тарелке: слегка взвинченный, более замкнутый, чем обычно. Легко было определить эпицентр его превращения: в конце концов, это он встал перед больничным правлением. Хотя он не встал. Он сидел с вызывающим видом посреди больничного кафетерия и ждал, когда отец — президент правления — сожрёт его заживо после того, как Эрин разослал особенно скандальную служебную записку.

Но эта реакция была другой. Это было из-за комитета? Оуэн нахмурился, и в животе поселилось беспокойство. Все в больнице радовались свободе, которую им даровала отмена правила. Какую цену заплатил за это Эрин?

Все ли проигнорировали это и оставили его сражаться с драконами в одиночку? А Оуэн?

Что ж, теперь он чувствовал себя засранцем.

Эрин поднял взгляд от компьютера, увидел, что Оуэн смотрит на него с беспокойством, и тут же сменил пустое выражение на ледяную усмешку.

— Ты чего так на меня смотришь?

Презрение было таким облегчением, что Оуэну пришлось подавить желание вскинуть кулак. Ему хотелось спросить Эрина, что случилось, но он был достаточно умён, чтобы не задавать прямых вопросов.

— О чём твоё заседание?

Внутренне он поморщился — ну, это был не прямой вопрос, но глупый подход. Подача была слишком откровенной, почти вежливо-любопытной. Теперь Эрин смотрел на него насторожённо, как на змею, готовую к броску.

— Мой кабинет — не клуб. Если у тебя ко мне нет дела, пожалуйста, уйди.

Неплохой ход. Оуэн подался вперёд, опираясь локтями на колени. Придумай другую тему. Другую тему — любую, любую…

— Аукцион ко Дню святого Валентина — это бардак. Должен же быть способ его отменить.

Что с ним такое? Совсем не тот тон, совершенно неправильный подход, и худшее, о чем можно было поговорить.

Может, ничего страшного. Может, он разозлил Эрина этим неприкрытым нытьём. Может, тот одарит его ледяной улыбкой и отчитает так, как его никогда не отчитывали. И тогда всё снова станет нормально.

Эрин сжался в кресле, краска отлила от лица, когда он опустил взгляд. Голос его стал тихим.

— Аукцион не обсуждается.

По спине Оуэна прошёл холодок, и он забыл и о споре, и о деликатных намёках.

— Эрин, что с тобой происходит?

Эрин превратился в лёд и направил на дверь свой длинный тонкий палец.

— Уйди.

— Почему ты закрываешься каждый раз, когда я заговариваю об аукционе? Почему ты почти не споришь со мной?

Почему ты выглядишь таким… потерянным?

Эрин молчал, и Оуэн мучился в смятении, не зная, что делать. Он препирался с Эрином с тех пор, как тот пришёл в Святую Анну, и они никогда не были даже близки к дружбе, но это не значит, что он не заботился о нём как о человеке. Особенно после того фокуса с запиской. Оуэн начал полностью пересматривать своё отношение к Эрину Андреасу, потому что этот человек, которого он считал приспешником старой гвардии, на самом деле оказался их союзником. Уже некоторое время Оуэн хотел узнать, какие ещё секреты прячет этот человек, но это было трудно, когда все их отношения строились на спорах.

Глядя сейчас на Эрина, чувствуя его надлом, Оуэн как никогда был готов построить мост к новому пониманию. В чём может быть проблема? Может, если он подтолкнёт в правильном направлении, Эрин раскроется и расскажет, что случилось.

Чем больше он думал, тем легче было догадаться, в чём дело.

— Твой отец. — Оуэн помедлил, пытаясь придумать, что добавить, но решил, что и так достаточно для начала.

Эрин не раскрылся.

— Когда будешь готов уйти, пожалуйста, сделай это.

Оуэн был раздражён.

— Я просто хочу помочь. Дай мне помочь. Ты не хочешь помощи?

Он не знал, лучше это или хуже, но Эрин больше не выглядел ни замёрзшим, ни пустым. Он был холодно взбешён.

— С какой стати мне хотеть твоей помощи?

Ну и ну. Больно. Оуэн потёр щёку.

— Жестоко.

Эрин собрал стопку бумаг и переложил их, с чрезмерной силой стукнув о стол.

— У меня всё прекрасно.

— Это самая грандиозная чушь, которую я слышал. Ты совершенно деревянный, ты едва можешь поддерживать со мной зрительный контакт, и ты ведёшь себя странно каждый раз, когда я заговариваю об аукционе. Обычно ты можешь спорить со мной до посинения, а сегодня не выдерживаешь и пары реплик. Что-то не так. — Он поджал губы. — Должно быть, твой отец.

На мгновение Оуэн почти добился своего. Эрин смягчился и посмотрел на него, когда Оуэн сказал, что он едва поддерживает зрительный контакт, и почти перед самым концом он казался готовым если не признаться в проблеме, то хотя бы признать, что она существует. 

Но как только Оуэн сказал «твой отец», он его потерял. Холодная, мёртвая маска вернулась на место, и Эрин снова отвёл взгляд.

— Уйди, или я скажу в комитет по развлечениям, что ты вызвался на скрипичное соло.

Оуэн отшатнулся, будто его ударили.

Он поднялся, сдвинул настольную лампу Эрина в самое нелепое положение и вышел из кабинета, не говоря ни слова. Если он собирается играть в такие грязные игры, пусть сам и выкручивается.