Глава 1 часть 1

Доктор Хун Вэй надломился в тот самый миг, когда сел в самолёт до Дулута.

Первый перелёт из Хьюстона он скоротал за несколькими порциями выпивки и медицинским журналом, который сунул в сумку. Он поклевал бортовой обед, с недоумением уставившись на местную версию «азиатской лапши» под куриной грудкой, разогретой в микроволновке.

Он осознал, как много времени пройдёт, прежде чем он снова попробует стряпню своей сестры или бабушки, и грудь сдавило, но он отодвинул мысли в сторону и сосредоточился на статье о влиянии периоперационного применения габапентина на послеоперационную боль у пациентов после операций на голове и шее.

Когда он вышел в Миннеаполисе, чтобы пересесть на рейс до конечного пункта, реальность того, что Хун Вэй собирался сделать, развернулась перед ним во всей красе. Он встретил её виски со льдом в баре аэропорта. Несомненно, ему потребуется привыкнуть, но он справится. Если он смог добиться успеха в Бэйлоре, то сможет добиться его и в крошечной больнице в глухом городке на севере Висконсина.

Но ты же не добился успеха. Ты запаниковал, подвёл семью и сбежал.

Остатки виски вымели эту докучливую крупицу правды из его мыслей, и, когда он стоял в очереди на приоритетную посадку на последний рейс, он был уверен, что снова должным образом укрепился.

Но стоило ему ступить на борт самолёта…

В нём было меньше двадцати рядов, и либо у него разыгралось воображение, либо на крыльях и правда были пропеллеры. Это вообще законно? Наверное, ошибка. Это не может быть гражданский самолёт. Однако нет — на стюарде был значок с логотипом авиакомпании, а люди позади Хун Вэя держали билеты и вели себя так, будто всё это совершенно нормально.

Он выглянул из-за пожилой пары, чтобы обратиться к стюарду.

— Простите? А где первый класс?

Стюард бросил на Хун Вэя извиняющийся взгляд, который не предвещал ничего, кроме плохих новостей.

— В последний момент самолёт заменили на меньший из-за низкой загрузки, так что первого класса в техническом смысле нет. Вам должны были вернуть деньги за билет. Если не вернули, свяжитесь со службой поддержки сразу после посадки.

Хун Вэй не получал возврата — билет покупала не его кредитка. Больница. Он с трудом удержал челюсть от напряжения.

— И это места? — Они выглядели самыми неудобными из всех, что он когда-либо видел, и он уже чувствовал, как его колени будут упираться в спинку впереди стоящего кресла. — Могу я хотя бы пересесть на место у выхода?

Стюард одарил его ещё более виноватым взглядом.

— Очень жаль, но эти места все заняты. Зато я могу предложить вам бесплатные напитки и лишний пакетик арахиса.

Лишний пакетик арахиса.

Пока Хун Вэй смотрел на своё узкое кресло в самолёте, который должен был доставить его в ожидающие объятия встречающих из Медицинского центра Святой Анны, стены сомнений и неуверенности, которые он до сих пор сдерживал, обрушились на него.

Не надо было уезжать из Хьюстона. О чём ты только думал? И без того скверно, что ты сбежал, выбросив в помойку всё, чем жертвовала твоя семья. Зачем ты согласился на эту работу? Почему не выбрал одно из других престижных учреждений, которые тебе предлагали? Почему хотя бы не остался рядом с домом?

Ты неудачник. Ты позор для своей семьи. Как ты теперь вообще посмотришь им в глаза?

— Простите, не дадите мне пройти?

Хун Вэй опустил взгляд. Крошечная пожилая белая женщина улыбнулась ему снизу вверх, её прячущиеся в морщинках голубые глаза затянула катаракта. На ней был ярко-жёлтый брючный костюм, и она сжимала сумочку того же цвета.

Вырвавшись из оцепенения, спровоцированного ужасом, Хун Вэй отступил в сторону.

— Прошу прощения. Я просто задумался. Не ожидал, что самолёт окажется таким маленьким.

Женщина небрежно махнула рукой, прокладывая себе путь к креслу.

— О, нас всегда пихают в один из этих «прыгунов по лужам» на пути в Дулут. Этот ещё большой по сравнению с прошлым.

Бывают коммерческие рейсы на самолётах меньше этого? Хун Вэй подавил дрожь.

Женщина с облегчением выдохнула и устроилась у окна.

В самолёт набивалось всё больше народу, и Хун Вэй, стоя в проходе, стал помехой. Смирившись с судьбой, он закинул ручную кладь и уселся в кресло, поморщившись, когда пристраивал колени. Когда он закончил, его соседка уже с надеждой улыбалась ему, протягивая руку.

— Грейс Альбертсон. Приятно познакомиться.

Последнее, чего ему хотелось — это разговоры, но он не хотел грубить, особенно женщине в таком возрасте. Заставив себя не морщиться, он пожал её руку.

— Джек Ву. Мне тоже очень приятно.

Рукопожатие мисс Альбертсон оказалось крепким, несмотря на явный артрит.

— Так вы откуда, Джек?

Хун Вэй изобразил ответную улыбку.

— Из Хьюстона. А вы?

— О, я выросла неподалёку от Сент-Питера, но теперь живу в Иден-Прери. Однако регулярно летаю в Дулут навестить правнучку. — Она сложила пальцы на животе. — Хьюстон, говорите. То есть вы родились здесь? В смысле, в Штатах?

— Я родился на Тайване. Моя семья переехала сюда, когда мне было десять.

— Вот как? Тогда вы, получается… ну, как это называется — иммигрант первого или второго поколения? Тьфу, ничего я в этом не смыслю. — Она рассмеялась и отмахнулась сморщенными руками. — Моя бабушка приехала сюда восемнадцатилетней новобрачной. Ни слова по-английски не знала. Выучила, конечно, но если уж сердилась на тебя, то начинала говорить по-норвежски. Мы всегда гадали, не ругается ли она на нас. — Мисс Альбертсон подняла брови на Хун Вэя. — Вы очень хорошо говорите по-английски. Но, полагаю, вы учили его с детства?

— Я занимался в начальной школе и с частными репетиторами, но первое время после переезда мне было трудновато.

Какое мягкое слово. Хорошо, что Хун Су здесь нет. Даже статус мисс Альбертсон как старшей не спас бы её от лекции сестры на тему, почему не следует спрашивать американцев азиатского происхождения, откуда они родом. Одна мысль о Хун Су напомнила ему, что сегодня вечером он не придёт домой и не будет жаловаться ей на очередного белого, который спрашивает его, откуда он.

Не совершил ли я ужасную ошибку?

Мисс Альбертсон понимающе кивнула.

— Что ж, это делает вам честь. Я так и не выучила никакого другого языка, кроме английского, хотя мать говорила, что мне стоит выучить норвежский и нормально общаться с бабушкой. Я отучилась год в старшей школе, но, стыдно признаться, едва сдала предмет и сейчас помню от силы три-четыре слова. Вы, должно быть, много работали, чтобы так хорошо говорить. По вашей речи я бы ни за что не догадалась, что вы не родились здесь.

Прежде чем Хун Вэй успел придумать вежливый ответ, его по голове ударила сумка. Более плотный поток пассажиров начал загружаться в самолёт, и объёмистая сумка грузного бизнесмена средних лет глухо ударялась о каждое кресло, пока тот неуклюже пробирался боком по узкому проходу. Либо он не заметил, что задел Хун Вэя, либо ему было всё равно, потому что он упрямо продолжил свой путь… к аварийному ряду.

Уже за одно это Хун Вэй его возненавидел.

Соседка цокнула языком.

— Некоторые люди просто не знают манер. С вашей головой всё в порядке? Бедненький. Дайте-ка взгляну.

Определённо бабушка. Хун Вэй сдержал улыбку и поднял руки.

— Всё в порядке, спасибо. Здесь очень тесно. Думаю, пары толчков не избежать. — Хун Вэй, однако, порадовался, что у прохода сидит он, а не хрупкая мисс Альбертсон.

— Ну тогда придвиньтесь поближе, чтобы вас больше не задевали. — Она похлопала его по ноге. — Я покажу вам фотографии внуков и правнуков, к которым лечу.

Не зная, что ещё делать, Хун Вэй наклонился поближе и, когда Грейс Альбертсон возилась с фотоальбомом в телефоне, издавал то, что, как он надеялся, было подобающими звуками.

Его спасло объявление стюарда о том, что двери закрываются, а за ним — шумные объявления по громкой связи, из-за которых на следующие несколько минут разговор стал невозможен. Так что, вежливо отказавшись от предложения мисс Альбертсон угоститься леденцом, Хун Вэй погрузился в молчание.

Двигатели так громко ревели, пока они рулили по полосе, что музыку было бы не слышно, даже будь у него наушники. Он пожалел, что не купил их в аэропорту Миннеаполиса, а ещё лучше — не положил свои в ручную кладь. Наверное, можно попросить гарнитуру у стюарда, но они всегда такого низкого качества, что лучше уж без них.

Наушники были лишь одной из многих вещей, к которым он должен был подготовиться. Он бросился в это не думая, полный той ярости и самоуверенной глупости, за которую Хун Су всегда его отчитывала. В Хьюстоне, где он чувствовал себя раздавленным всем на свете, ему казалось так важно вырваться на свободу. Здесь и сейчас, с рёвом взлетающих двигателей в ушах, когда последний перелёт отделял его от судьбы, он не чувствовал ни капли правильности. В нём не осталось и следа той уверенности, что жгла его так сильно, подпитывая его безумный прыжок в неизведанное.

«Я могу быть врачом где угодно», — сказал он себе с вызовом, принимая решение согласиться на эту работу. «Я могу делать операции в Хьюстоне, Техасе, Кливленде, Огайо или Коппер-Пойнте, Висконсин. Чем дальше я от того бардака, который устроил, тем лучше».

Запертый, беспомощный в этом самолёте, он лишился и вызова, и уверенности.

Что же я наделал?

Он так погрузился в разрастающийся ужас, что забыл о соседке, и лишь когда они поднялись в воздух, двигатели стихли, а самолёт слегка выровнялся, мисс Альбертсон сунула ему в ладонь что-то зашуршавшее. Он взглянул на леденец, потом на неё.

Она подмигнула.

— Мятный. Успокоит. Или по крайней мере даст тебе что-то погрызть, кроме собственного языка.

Чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, Хун Вэй на этот раз принял леденец.

— Спасибо.

Она похлопала его по ноге.

— Не знаю, что тебя ждёт в Дулуте и отчего ты так узлом завязался, но поверь той, чья жизнь завязывалась и развязывалась узлами не раз: скорее всего, всё будет не так плохо, как ты думаешь. Либо всё будет совершенно нормально, либо намного хуже, и в любом случае, на данном этапе ты мало что можешь сделать, кроме как выложиться по полной.

Мятное масло взорвалось на языке, проникая в пазухи. Он сделал глубокий вдох, перекатывая пальцами пластиковую обёртку. В любой другой момент он бы промолчал. Но здесь, в самолёте, он не мог уйти, и у него не было другого способа сбежать от давления паники внутри.

Немного поговорить не повредит.

— Я беспокоюсь, что, возможно, принял неправильное решение, когда согласился сюда ехать.

Он приготовился к вопросам — что он имеет в виду, расскажи подробности о своей ситуации, кто такие эти «некоторые люди», — но она спросила только:

— Когда ты принимал решение, разве ты не был уверен, что поступаешь правильно?

Хун Вэй пососал леденец, обдумывая ответ.

— Я не принимал рационального решения о месте работы. Я, можно сказать, ткнул пальцем в карту.

Мисс Альбертсон рассмеялась.

— Что ж, это объясняет, почему ты так нервничаешь сейчас. Но у тебя всё равно была причина так поступить. Почему ты ткнул пальцем в карту вместо того, чтобы принять рациональное решение?

Паника достигла пика, но затем, к его удивлению, отступила под напором этого вопроса, и Хун Вэй загнал последние её остатки в дальние уголки сознания, перекатывая леденец языком.

— Потому что было неважно, куда я еду. Всё должно было остаться тем же самым. Но я думал… я надеялся… если я уеду достаточно далеко, туда, где всё будет настолько не похоже на моё прежнее место, насколько это вообще возможно, может быть, всё станет иначе.

— А-а. — Она улыбнулась. — Ты из тех. Идеалист. Прямо как мой покойный муж. Но ты ещё и гордый, поэтому не хочешь, чтобы кто-то знал.

Хун Вэй потёр щеку.

— Моя сестра говорит то же самое. Что я слишком горд и мой идеализм тянет меня вниз.

— Нечего стыдиться. Идеалисты нужны в этом мире. И не сомневаюсь, там, куда ты едешь, они тоже нужны. Молодец, что рискнул. Не переживай слишком сильно. Даже если всё пойдёт прахом, ты разберёшься и справишься.

— Но я не хочу, чтобы всё шло прахом. Я хочу всё исправить, каким-то образом. — Он вспомнил свою семью, которая смотрела на него с такой тревогой, когда он сказал, что уезжает. «Я хочу стать тем, кем они смогут гордиться, а не тем неудачником, которым являюсь сейчас».

— Конечно, не хочешь. Никто не хочет неприятностей. Но иногда они не так страшны, как нам кажется. — Прикрыв рот рукой, чтобы подавить зевок, она устроилась в кресле. — Нужно рисковать. Ничего крупного не выиграешь, если не рисковать.

Соседка начала дремать, а Хун Вэй уставился на спинку впереди стоящего кресла, переваривая её совет. Рискнуть. Сам того не желая, он уже подсознательно усвоил эту философию, согласившись на эту работу и переезжая сюда. Проблема была в том, что его рациональный мозг пытался догнать это решение.

Всю свою жизнь Хун Вэй только и делал, что учился и работал. Он был лучшим в классе и в старшей школе, и в колледже, и в медицинской школе. Его хвалили во время ординатуры и стипендии, и больницы, далеко выходящие за рамки возможностей Бэйлора, подбирались к нему с завидными должностями ещё до того, как его коллеги начинали подавать заявки. Чёткая, практичная карта его будущего лежала перед ним как на ладони.

Он до сих пор не мог сформулировать, даже для самого себя, почему он спрыгнул с позолоченной дорожки в эту дикую чащу, которую можно было пересечь только сомнительным коммерческим рейсом.

Приезд в Коппер-Пойнт — городок, искавший хирурга дальше всех на севере, городок, расположенный вдали от любых других больниц или городов как таковых, — казался бегством, которое успокаивало его душу. Он ничего не знал о Висконсине. Кажется, он слышал что-то о сыре. Для Хун Вэя это был чистый лист.

Но будет ли это действительно по-другому? Разумеется, это будет не Бэйлор, но будет ли это по-другому в правильном смысле?

Грейс Альбертсон назвала его идеалистом с улыбкой. Хун Су всегда корила его за это. Всё, что ему было нужно от Коппер-Пойнта, — это какой-то знак, что его ценят, идеализм и всё такое. Что они ценят тот факт, что он мог поехать куда угодно в стране, но выбрал их. Признак того, что это место может стать тем, где он найдёт себя, чего-то достигнет. Один маленький знак, чтобы показать, что они его понимают. Это казалось не таким уж большим требованием.

Мисс Альбертсон проснулась, когда самолёт приземлился, и Хун Вэй помог ей собрать вещи, затем проводил по длинному коридору в терминал и через зону досмотра.

— Похоже, ты обрёл немного уверенности, пока я дремала, — заметила она.

Он не был в этом уверен.

— Скажем так, я решил принять свою судьбу.

Она одобрительно кивнула.

— Помни, ошибки — это изюминка жизни. Если ты приедешь и всё окажется катастрофой — прими её. Обещаю тебе, что бы ты ни нашёл по прилёте, если тебе посчастливится дожить до моих лет, оглядываясь на это из своих сумерек, ты будешь вспоминать это с нежностью, если подойдёшь к этому с правильным настроем.

Они дошли до конца коридора, ведущего в зал ожидания. Хун Вэй повернулся и вежливо поклонился своей попутчице.

— Спасибо вам, мисс Альбертсон, за совет и за компанию. Я постараюсь запомнить то, что вы сказали.

Она взяла его за руку и крепко сжала её, улыбаясь.

— Удачи вам, молодой человек.

Хун Вэй смотрел, как она идёт к своей семье, как они заключают её в объятия, и в его сердце была нешуточная тоска. Повернувшись к остальной толпе, он поискал глазами встречающую делегацию из Коппер-Пойнта, готовый увидеть, что же будет дальше в его приключении.

Казалось, его никто не ждал.

Хун Вэй замер, сбитый с толку и встревоженный. Должна быть большая группа, в основном из больничного правления, готовая улыбаться и выйти ему навстречу. Они упоминали, как им не терпится его увидеть, и заверили, что пришлют делегацию встретить его в Дулуте. Им не составит труда опознать Хун Вэя — они видели его фото, а во всём аэропорту было от силы четверо азиатов. Зал ожидания тоже был маленьким. Весь аэропорт был маленьким. Что происходит?

Вся его тревога хлынула обратно, затопив мир, подаренный Грейс Альбертсон.

«Это провалится, даже не начавшись».

А потом он увидел это — плакат. Именно то, о чём он просил. Буквальный плакат, маленький и белый, и на нём было его имя, ну, в некотором роде. На нём было написано «ДОКТОР ВУ» печатными буквами, а под ним — мандаринское слово «доктор» иероглифами, а затем Ву, тоже написанный китайским иероглифом. Но это было не совсем правильное слово для «доктора», и иероглиф для Ву был не тем, который использовала семья Хун Вэя. Порядок тоже был неправильным — иероглиф «доктор» был написан перед Ву, тогда как на мандарине правильным обращением было бы «Ву-доктор», а не «доктор Ву».

И всё же Хун Вэй просил плакат, и вот он, плакат.

Человек, державший плакат, казалось, был один. Он был молод, примерно одного возраста с Хун Вэем, возможно, немного младше. Он выглядел нервным и измождённым. И ещё, Хун Вэй не мог не заметить, он был привлекательным. Симпатичный — это слово определённо описывало этого человека. Светло-каштановые волосы, яркие ореховые глаза, тонкая полоска бородки на подбородке, намёк на мускулы под облегающей рубашкой…

Взгляд мужчины встретился со взглядом Хун Вэя, и в воздухе что-то затрещало.

Хун Вэй возвёл стены так быстро, как только мог. Нет. Господи, нет. Он говорил, что подумает о том, чтобы открыться, но его не интересовали романы или даже просто секс, и уж точно не с кем-то, связанным с больницей.

Но эти глаза. И он сделал плакат. Неправильный, неловкий плакат. Хун Вэй понял по тому, как мужчина улыбнулся ему — неуверенно, с надеждой, — что китайские иероглифы были его идеей.

Крепче сжав лямку сумки, Хун Вэй шагнул вперёд и изо всех сил постарался встретить свою катастрофу лицом к лицу.