Глава 1. Животы.
FebruaryВ тот вечер, когда я впервые встретил Минга, на мне было платье.
В студенческом баре яблоку негде было упасть, и мои плечи то и дело задевали плечи мальчиков, наряженных девочками, и девочек, наряженных мальчиками, толпившихся у входа. Мозги будто сжало в тиски и запечатало в вакуумной упаковке. Я поднял голову. С высокого сводчатого потолка свисали огромные бумажные цветы, из одного угла длинного викторианского зала в другой тянулись блестящие гирлянды, а из двойных дверей напротив бара гремела музыка.
Кружевной лиф платья с леопардовым принтом плотно облегал грудь. Всё остальное из Сариного гардероба было мне мало. Платье не давало вздохнуть полной грудью. Роб застегнул меня сзади своими сильными руками и, отпустив молнию, одобрительно присвистнул мне в ухо. Когда я увидел своё отражение в Сарином зеркале, у меня под ложечкой расцвела луковица тревоги. Я был долговязым и выглядел так, будто проиграл в споре на слабо. Сара стояла позади — точь-в-точь Суперняня, даже несмотря на голую грудь, стянутую скотчем. Её голос звенел у меня в ухе: «Том, сегодняшний вечер пойдёт тебе на пользу! Расслабься, а то в комнате, полной дрэг-квин, ты будешь выглядеть как заядлый инцел. Взгляни на Роба». Она указала на Роба — тот кружился в углу её комнаты в белом льняном платье, высокий и нескладный, кружевной подол бился о его лодыжки, а каштановые лохматые волосы подпрыгивали у него на лбу.
В Саре вдруг пробудилась какая-то монашеская мудрость во всём, что касалось квир-культуры, но без малейшего намёка на монашеское молчание. Она совершила каминг-аут после меня, но за какие-то короткие месяцы успела обзавестись ёжиком на голове, найти новую девушку по имени Лиза и делать вид, что понимает Джудит Батлер. Как будто мы никогда и не встречались. «Вы только представьте, что мы с Томом были парой!» — прямо как в той песне. Сара, это было буквально полгода назад.
Я оглянулся поверх голов толпы у бара. Сара стояла в другом конце зала, обнимая парня в платиновом парике. Его талию стягивал корсет, соски были обнажены. Он возвышался над Сарой на тонких, как спицы, каблуках, торчавших из-под чёрных клёшей. Выглядел он намного лучше меня. Скорее как поп-звезда, возвращающая себе прежний имидж, чем как Лайза Минелли в удобных чёрных туфлях на плоской подошве.
Я повернулся обратно к стойке и заказал у бледного бесстрастного бармена три напитка: один для Сары, один для себя и третий, лишний. Я держал их в обеих руках, пробираясь сквозь толпу, и, подняв треугольник бокалов, осторожно отпил. В голове немного прояснилось. Сара помахала мне рукой. Я поставил напитки на низкий столик перед ними.
— Я Том, — представился я.
— Минг, — ответил парень.
Я протянул ему руку для рукопожатия. Он наклонился, чтобы обнять меня. Тыльная сторона моей ладони упёрлась в стальные косточки его корсета, и его край вдавился мне в грудь. В туфлях на каблуках мы были одного роста. Он по-свойски, почти интимно, провёл рукой по моей спине, а затем опустился на диванные подушки. Сара села рядом с ним, я — в соседнее кресло. Край моего колена коснулся Минга.
Вблизи я разглядел мучнистый клей, которым были приклеены его настоящие брови. Тональный крем забился в складки заламинированных волосков. Выше, на кости надбровья, приютились две тонкие чернильные дуги, обрамляющие его тёмные длинные глаза. Густой контуринг скрывал круглый кончик носа. Сквозь слой грима проступало красивое лицо. Хрупкое лицо.
— Минг — друг Лизы, — сказала Сара. — Мы познакомились, когда я вернулась из Китая.
Имя Лизы вызвало во мне неприятный холодок. Очередное напоминание о том, что Сара ушла вперёд, а я остался позади. Они сошлись, когда работали в летнем лагере для детей богачей на окраине Пекина. В моей голове начала прокручиваться наша последняя с Сарой беседа как пары. Это случалось иногда. Короткая нарезка, этот «суперхит», избавляла меня от мелочей и показывала только основные моменты, за что я был благодарен разрушительной силе времени и своему желанию забыть. Но осадок стыда всё ещё оставался.
Это случилось после того, как она получила место преподавателя в том лагере. Мы сидели на кровати, и она строго смотрела на меня:
— Почему ты до сих пор не купил билеты в Пекин?
— Я просто не могу.
— Том, я бегло говорю по-китайски, ну что ещё нужно, чтобы тебя заманить?
— Я не могу приехать к тебе, потому что я гей.
— Что ты такое говоришь, Том?
— Я гей, и я думаю, нам стоит расстаться.
И тут из моих глаз, как из краников, брызнули слёзы и закапали ей на колени.
— Я просто не хочу, чтобы ты думала, что я плохой человек!
— Хорошо, Том.
Я до сих пор чувствовал холодное прикосновение её пальцев, гладивших меня по волосам.
— Минг и Лиза вместе написали пьесу в прошлом году, — добавила Сара.
— Как она называлась? — спросил я.
— «Гей-девственники», — ответил Минг.
— О чём она?
— О геях-девственниках.
Минг рассмеялся. Сара засмеялась вместе с ним. Его улыбка стала шире, на щеке обозначилась маленькая ямочка. Я представил, как тыкаю в эту мясистую впадинку пальцем. «Буп!» — «Какого хрена ты делаешь?» Меня накрыла волна паники. Я плотнее сжал колени; разводы леопардового принта обвисли и пошли складками. Я взял со стола один из бокалов и протянул Саре. Третий бокал я подвинул Мингу.
— Это я заказывал для Роба, — сказал я. — Выпейте. Понятия не имею, куда он делся.
— Спасибо.
Его взгляд задержался на мне, пока я приподнимал платье, чтобы достать из колготок фляжку, а вместе с ней и кисет с табаком. Я подался вперёд, и моё колено чуть сильнее вжалось в его. Я открутил крышку и плеснул немного водки в свой бокал, затем в Сарин, а потом занёс фляжку над бокалом Минга. Его красные губы изогнулись в улыбке, и я плеснул чуть-чуть и в его стакан. Сидеть рядом с ним в этом платье стало как-то естественнее.
— За нас, — сказал Минг.
Наши глаза встретились, когда мы отпили. Это флирт? Или просто вежливый зрительный контакт?
— Кто-нибудь видел Лизу? — спросила Сара, когда мы опустили стаканы.
— Кажется, она в главном зале, — ответил Минг.
— Зайдём туда? — предложила она.
Я поднял кисет с табаком. Взгляд Минга проследовал за ним.
— Хочешь, я скручу тебе одну? — предложил я.
Минг улыбнулся. Я посмотрел на Сару и склонил голову набок, жестом показывая, чтобы она шла вперёд, через двойные двери. Она оставила нас. Минг заковылял к выходу. Каблуки сковывали его походку, и поэтому с каждым шагом я чуть дольше задерживался на носках, подстраиваясь под него.
— Прости, — сказал он, — я в них еле плетусь.
— Я даже не заметил.
Минг посмотрел вниз, на мои туфли.
— А это что такое? — спросил он. — Похоже на ортопедическую обувь.
Я остановился и повернул ступни носками внутрь, уставившись на свои простые чёрные лоферы.
— Это всё, что у меня было, — сказал я. — Не хотелось покупать что-то новое. Они правда настолько ужасны?
— Для такого вечера — да. Но не переживай. — Он прикрыл глаза ладонью. — Я их просто не вижу.
Я рассмеялся.
— Как любезно с твоей стороны.
Мы пошли дальше. Я обернулся, прежде чем мы вышли на улицу, и увидел Лизу и Сару — они уже целовались у двойных дверей. «Кажется, мне нравятся девушки, Том. Как же здорово встречаться с кем-то, кто не белый и всё понимает с полуслова». В Сариных глазах мы с Лизой были абсолютными противоположностями, если не считать цвета волос. Я — долговязый белый парень в платье своей бывшей. Лиза — веганка, которая носит винтажную кожу и ходит с пирсингом в брови. И она азиатка. Южноазиатка, не восточноазиатка, как Сара, и всего наполовину, но всё же. И они были одного роста. Идеальная пара. Глядя на них, я чувствовал себя одиноким.
Минг провёл нас к перилам, которые огибали здание студенческого союза. Здесь было темно и чуть тише; мы отошли подальше от дворика, где курильщики сидели за пикниковыми столиками или стояли группками на траве. Минг следил за мной, пока я скручивал сигарету. Холод пробирал пальцы до самых суставов, и руки начали мелко дрожать. Отчасти от нервов, отчасти от мороза. Я крутил медленно. Я не был курильщиком и делал это только тогда, когда нужно было взять паузу. Я запечатал гильзу языком и протянул ему свою зажигалку, но он подождал, пока я скручу сигарету и себе. Затем он прикурил свою и поднёс маленькое пламя ко мне. Я наклонил голову к огоньку, и, как только огонь перекинулся на мою сигарету, он вернул зажигалку мне в руку. Он держал тонкую самокрутку между указательным и средним пальцами, глубоко затягиваясь и позволяя столбику пепла расти на кончике.
— А о чём эта пьеса про гей-девственников? — спросил я.
— Это был такой, ну, иммерсивный театр, — сказал он. — Каждый персонаж был геем и думал, что он девственник. Один — пожилой мужчина, который перетрахал кучу парней, но никогда не спал с женщиной. Другая — лесбиянка с эндометриозом, которая не могла заниматься пенетративным сексом. Был ещё один парень, выросший в маленьком городке, — девственник в прямом смысле слова, но особенно в том, что касается всего гейского.
— Интересно.
Минг издал протяжное «м-да-а-а».
— Мы думали, это прорыв. Но это определённо было не так. Мне кажется, гетеросексуалам понравилось. Геям было скучно.
Он снова затянулся. Мне стало интересно, что он думает о моём энтузиазме по поводу «Гей-девственников». Стоп, он что, думает, что я гей-девственник?
— Мне нравится твой макияж, — сказал я. — Ты сам делал?
Он ахнул.
— Грубиян! Я вообще без макияжа, — усмехнулся он. Он проглотил большой глоток своего напитка, и я проследил, как тот прошёл по его горлу. Он посмотрел на меня поверх стаканчика. — Леопардовый принт тебе идёт.
— Сара одолжила мне его.
— Она и макияж тебе делала?
— Она.
Минг нахмурился. Он пристально вглядывался в моё лицо. Я перевёл взгляд на траву. Было неловко находиться под таким пристальным вниманием. Я вспомнил, как Сара держала мою челюсть одной рукой: «Ради бога, перестань дёргаться, Том!» Восковой карандаш скользил над моей «дугой Купидона*», а маленькая плоская кисточка заполняла краской промежутки, нажимая на мои губы короткими, энергичными мазками.
— Она тебя не раскрыла, — сказал Минг.
По моим губам расползлась улыбка. Мои пылающие щёки горели от холода. Я опустил взгляд на свои ноги. Может, он и правда хочет со мной переспать. Может, я не дурак, что так думаю.
— Ты немного похож на Лайзу Минелли, — сказал он.
— О.
Я так и знал, чёрт возьми. Минг опёрся локтем на перила и присел на корточки, опустившись к траве.
— Тебе холодно? — спросил я.
— Посмотри на мои соски. — Он указал на них. Они набухли, как дробинки. — Могут глаз выбить. Мне просто нужно присесть на секунду. Ноги болят.
Я рассмеялся, а потом сел рядом с ним на траву, притянув колени к груди. Он придвинулся ко мне, положив локоть на моё бедро и касаясь ребром ладони моего колена. Я допил остатки из своего пластикового стаканчика. Была тысяча интересных вещей, которые можно было бы сказать, и ни одной из них я не мог вспомнить.
— Ты познакомился с Лизой через пьесу? — спросил я, внутренне застонав.
— Мы были друзьями и до этого. Хотя она тогда ещё не совершила каминг-аут. Она была единственной настоящей гей-девственницей.
Я снова рассмеялся. Я чувствовал тяжесть своего тела на влажной траве. Влага из почвы впитывалась в Сарино платье.
— Вы с Сарой встречались, да? — спросил Минг.
— Да, очень давно.
— Не так уж и давно.
По мне пробежала волна смущения. Я попытался отшутиться.
— Знаю.
Минг затушил окурок о гравий.
— Это было тяжело? — спросил он. — Ну, быть геем и встречаться с девушкой?
Это было тяжело. Сара была моей первой и единственной девушкой, но к концу наших отношений мысли, которых я так долго избегал, хлынули внутрь, как капли пищевого красителя в воду. Зелёная жидкость расплывалась, пока передо мной не остались одни эти чернила. А потом мой желудок скручивало от близости её тела к моему, и разжимался он только тогда, когда я поворачивался к ней спиной в постели; и старая неловкость, которая охватывала меня, когда мы с Сарой занимались сексом, обретала новый смысл, и я понимал, что нити, сшивавшие нас вместе, были сотканы из трусости. Одно дело — чувствовать, что ты чего-то не хочешь, и совсем другое — осознать это, сказать это или жить с этим. У меня снова скрутило живот от этих мыслей.
— Я не заставлял себя, — сказал я. — Я просто думал, что именно этого хочу, а потом понял, что это не так. Она тоже, наверное.
Я поставил свой стаканчик обратно на траву рядом со стаканчиком Минга, а затем потушил сигарету, потом потянулся за фляжкой и протянул её ему. Его длинные пальцы обхватили крышку, и он открутил её. Он сделал быстрый глоток, лицо сморщилось от вкуса. Он вернул фляжку мне, а затем поцеловал меня в щёку. От этого у меня выпрямился позвоночник, а лицо запылало.
— Спасибо, — сказал он.
Его тёплое дыхание коснулось моего уха. У меня встал. Он снова заговорил, прежде чем я успел податься к нему.
— Хорошо, что вы это поняли, в конце концов.
Я посмотрел на него с натянутой улыбкой. Мозг был в тумане; ощущение сжатия вернулось.
— Я всё ещё медленно всё это осознаю, — сказал я.
— Что ты имеешь в виду?
— Я, наверное, поздно совершил каминг-аут.
Я слишком много болтал, но он выманивал из меня слова каким-то своим шармом. Люди редко спрашивают о таком. Никто не хочет признавать, что можно выйти из шкафа, но так и не выйти из комнаты.
Я снова посмотрел налево, на людей во дворике. Роб появился на противоположной стороне газона. По подолу его платья тянулись розовые подтёки клюквенного сока. Он разговаривал с девушкой. Она была красива, но худоба её была почти болезненной, словно высасывала молодость из её лица. Красная резина её латексного платья облегала её, как кожица вишни. На ней были такие же перчатки, доходившие до середины рук. Они стояли под жёлтым лучом прожектора, прикреплённого к стене здания. Это была сцена Роба. Он смеялся, жестикулируя перед ней; руки двигались в узком диаметре светового луча, черты лица были крупными и выразительными. Я знал, что он говорит: «Ты знаешь Тома? Он мой лучший друг. Он гей! На юге, блин, такие дорогие напитки, да? У тебя когда-нибудь был тройничок? Это же такой естественный способ заниматься сексом, если задуматься, правда?» Девушка хихикала. Робу никогда не нужно было много говорить.
— Это Роб? — спросил Минг.
— Да, он.
— Это моя соседка Кэсс. Она думает, что он красавчик.
— Так и есть.
— Ты горячее, — сказал Минг.
— Нет, я не горячее.
— Горячее.
— Нет.
— Перестань, — сказал он.
— Что?
— Нет ничего скучнее, чем красивый человек, который этого не знает.
Он сжал моё предплечье. Мой член зашевелился в колготках. Я беззвучно прошептал «спасибо» одними губами.
— Честно, — сказал он. — И потом, ты ни с чем не опоздал. Постарайся не слишком зацикливаться на этом. Пойдём обратно внутрь.
Я вдруг почувствовал, что начинаю защищаться, хотя сам завёл этот разговор. Кто сказал, что я зацикливаюсь? Я вообще не зацикливаюсь! Я поднялся с травы. Он отпил ещё из фляжки и протянул свободную руку. Я помог ему подняться.
Толпа у бара поредела, и Минг рванул к стойке и заказал нам два напитка. Сара и Лиза даже не сдвинулись с места. Сара всё ещё стояла, прислонившись спиной к дверному косяку и чуть согнув колени, так что Лиза нависала над ней. Мой взгляд упал на Сарины бёдра; её таз покачивался вперёд и назад. Сара впереди. Я позади. Они не заметили нас, когда мы проходили мимо них в сторону второго зала, откуда доносилась музыка. Я огляделся в поисках охраны и слил последние капли из фляжки в наши стаканы.
На сцене кружилась дрэг-квин в юбке из красных пластиковых стаканчиков. Мы с Мингом танцевали вместе в толпе. Мои костяшки коснулись его бедра, а потом моя рука скользнула ему на спину, кончики пальцев коснулись самой узкой части его корсета. Мы смотрели друг на друга, покачиваясь — сначала в такт музыке, но потом и вовсе не в такт.
Пока мы с Мингом смотрели друг на друга, я почувствовал тот самый страх из прошлого лета. Тот, что я испытал, когда трахал того парня недалеко от дома моих родителей. Он жил у бабушки и пригласил меня, когда её не было. Повсюду висели семейные фотографии, которые одобрительно улыбались, пока я вбивался в него на бархатном диване. Это был тот же страх, который я попытался затолкать в глотку тому рыжему банкиру, тот самый, который, как я надеялся, он проглотит, но который остался во мне. Он закашлялся, упёр руки в бёдра, сел на пятки и тяжело вздохнул. «Это как минимум два грамма белка, малыш!» Я оттолкнул его плечи от себя, и он чуть не упал. «Грёбаный извращенец!»
Мы с Мингом танцевали всё ближе и ближе, пока его улыбка не коснулась моих губ. Кончики наших языков встретились, словно пожав друг другу руки. Он отстранился на мгновение, а затем придвинул губы к моему уху.
— Хочешь поехать ко мне?
***
Мы с Мингом шли к его дому, держась за руки. Его ладонь была холодной, лишённой тепла его тела. Я медленно поглаживал большим пальцем тыльную сторону его руки, передавая ей немного своего тепла. Мы пошли по одной из главных улиц города, вдоль которой тянулись закрытые на ночь витрины магазинов. Группа пьяных мужчин в пабе через дорогу засмеялась при виде нас. Они выглядели так, будто разбивали стулья друг о друга ради забавы. Я забыл, во что был одет. Один из них шагнул на проезжую часть. Его мускулистые бёдра выпирали из обтягивающих джинсов. На нём был автозагар. Даже в темноте я видел его брови-бумеранги — результат горячего воска и чересчур усердной руки.
— Можно поцеловать дам? — крикнул он.
Я продолжал идти, но Минг замедлил шаг. Он послал мужчине воздушный поцелуй. Мужчина засмеялся, Минг засмеялся, и мужчины через дорогу тоже засмеялись. Я чувствовал себя предметом насмешек. Мы пошли дальше.
— Забавно, правда? — сказал Минг. — Ну, он был в таком же дрэге, как и я. Это теория подковы** для гендера. Они, наверное, смешивают свои напитки с «Armani Code». — Он остановился. — Подожди секунду. Мои ноги. — Минг положил руку мне на плечо и снял туфли на каблуках одну за другой. — Я пойду босиком, — сказал он. — И если кто-нибудь к тебе пристанет, я... — Он поднял туфлю, словно оружие.
Я усмехнулся. Идти снова стало легко, и я перестал думать о макияже, платье в леопардовый принт и глупых туфлях, которые к нему не подходили. Мы свернули в переулок и поднялись по ступенькам к его дому. Он провёл меня по тёмной лестнице в свою комнату. Зажёгся свет. Его комната была простой. Стол у окна, аккуратно заправленная кровать. Высокое зеркало, комод и вешалка-стойка вдоль стены. В дальнем углу комнаты я заметил кучу одежды, выглядывающую из-за кровати. Я ненавидел беспорядок, но, возможно, у этого было разумное объяснение. Пожарная тревога, когда он собирался всё убрать. Сотрясение мозга.
Я посмотрел на большую картину в рамке — изображение разрезанного граната над его кроватью, каждое зёрнышко размером с мою ладонь. Некоторые из розовых зёрен отделились от белой плёнки и высыпались из румяной кожуры.
Он снял парик, обнажив небольшую шапку влажных волос, тёмных и с пробором посередине, как у меня, но более прямых. Он залез в ящик стола и достал упаковку влажных салфеток.
— Я солгал, — сказал он. — Я всё-таки ношу макияж.
Я рассмеялся. Я слишком много смеялся. Края губ и скулы уже ныли от напряжения. Хватит так много смеяться. Скажи что-нибудь интересное.
Ничего не приходило в голову.
Он вытащил несколько салфеток и протянул мне. Я смотрел, как он смывает макияж. Салфетка скользила по участкам кожи, которые появлялись, когда он растягивал и кривил лицо. Нарисованные линии исчезали, и из растворяющегося клея проступали его чёрные густые брови. Он оттянул уголки глаз и стёр толстую подводку. Квадратность его челюсти показалась из исчезающих слоёв пигмента; его глаза казались меньше, а нос — менее изящным. Единственное, что осталось неизменным, — это его пухлые губы. Мне снова захотелось поцеловать и коснуться его, но я не двигался. Поведение гей-девственника.
— Как я выгляжу? — спросил он.
— Прекрасно, — сказал я.
Я сел на его кровать и начал стирать макияж. Я тёр до тех пор, пока не убедился, что салфетка сняла весь цвет с моего лица. Я поднял взгляд на Минга. Он кивнул в сторону высокого зеркала у стола. Я встал и посмотрел на своё отражение. Тёмные тени вокруг глаз размазались, напоминая застарелые синяки. Они доходили до самых скул. Красная помада размазалась за контур моих широких губ.
Мы рассмеялись.
— Аккуратнее, — сказал он.
Он дал мне ещё одну салфетку. Я тёр закрытые глаза, пока салфетка не испачкалась. На щеках проступили красные пятна, и кожа начала гореть.
— Так гораздо лучше, — улыбнулся он.
Он провёл меня в ванную на лестничной площадке и выдавил каплю белой жидкости себе на ладонь, а затем и мне. Он втёр её в щёки и лоб. Я сделал то же самое. Я плеснул водой из крана в лицо, капли попали в глаза. Он вытерся досуха и протянул полотенце мне. Я прижался лицом к влажным пятнам, которых уже коснулся он. Мы вернулись в его спальню, и я сел у изголовья кровати, рисуя указательным пальцем треугольники на белой простыне. Тишина между нами была тяжёлой. Мне следовало поцеловать его в ванной.
— У тебя есть что-нибудь выпить? — спросил я.
Минг удивлённо улыбнулся, а затем его улыбка сменилась чем-то мягким и понимающим. Я почувствовал себя немного глупо. Всегда целуйся в ванной!
— Я принесу нам пива, — сказал Минг.
Он выскользнул за дверь и вернулся с двумя банками и двумя пустыми стаканами, а затем разлил напиток. Я отпил глоток пива, пока он сидел на другом конце кровати, не замечая ничего, кроме пенящейся шапки: массы, которая постепенно растворялась в капли жидкости и газа и задерживалась где-то в верхней части груди после того, как я проглотил её. Я указал на картину позади себя.
— Ты это нарисовал? — спросил я. — Она прекрасна.
— Да, этим летом. Когда я был дома с отцом.
— Где твой дом? — спросил я.
— В Куала-Лумпуре.
— Ты не говоришь как малазиец.
— А как говорят малазийцы?
Я усмехнулся в стакан. В тот момент мой мир показался мне маленьким и постыдным.
— Твои родители всё ещё там? — спросил я.
— Отец — да, — сказал он. — Моя мать умерла шесть лет назад.
— Мне жаль.
Он мягко улыбнулся и кивнул, подтянув обе ноги на кровать, чтобы пододвинуться ко мне поближе. Он ссутулил плечи над стаканом, который держал между бёдер. Его взгляд упал на янтарную лужицу у него на коленях.
— Ты бы когда-нибудь вернулся? — спросил я.
— Нет.
— Почему нет?
— Для геев там не очень-то хорошо, — сказал он. — Меня защищали от самого страшного, но я не мог, ну, держать мужчину за руку. Приятно жить там, где можно.
Я протянул руку и взял Минга за руку. Ловко. Мой большой палец провёл по его костяшкам, по коже, натянутой на кости. Я поставил своё пиво на тумбочку справа от себя, взял его стакан и поставил на тумбочку слева, а затем подвинулся к нему.
Он лёг на спину, пока мы целовались. Наши языки становились всё настойчивее. Он встал и отвернулся от меня, потом поднял руки и попросил меня ослабить шнуровку корсета. Узлов было так много. Я тянул за спутанные чёрные шнурки, пока переплетение завязок не начало распускаться. Панели его корсета расходились с тектонической медлительностью континентов, его спина была той мантией, из которой должен был открыться мир. Он повернулся, и я расстегнул крючки спереди. Когда корсет наконец снялся, он издал долгий вздох. Его рёбра расширялись с каждым вдохом.
Я стянул платье через голову, затем снял с него бархатные брюки и провёл губами по его телу; сосок скользнул в ложбинку между моими передними зубами. Он оказался у меня во рту. Минг ухмыльнулся.
Я ухмылялся почти всё время, пока мы трахались. Наша возня была скорее забавной, чем неуклюжей, и когда он случайно задел меня локтем по лицу, он взял мою челюсть в ладони и зацеловал это место.
Потом, когда я лежал бездыханный на Минге, под моей глупой улыбкой закипало чувство — двоюродный брат того страха, который я испытывал летом и на танцполе с Мингом. Оно было сильнее, чем с банкиром или тем другим парнем, и на этот раз я знал, что это не просто ноющие суставы стыдливой юности. Я не хотел больше никаких банкиров или мальчиков на бабушкиных диванах. А что, если это оно? Что, если он не захочет больше меня видеть?
Мы привели себя в порядок и легли рядом под одеяло. Он изогнул позвоночник перпендикулярно моему и положил голову мне на грудь, сползая с рёбер на живот.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Так всё слышно, — сказал он. — Не в отвратном смысле, но это успокаивает. В детстве я часто лежал на мамином животе. Попробуй.
Он приподнял голову и сел. Я приложил ухо к его животу и вслушался в низкое урчание под кожей. То, что происходило под ней, казалось чем-то гораздо более великим и могущественным, чем просто живот мальчика. Минг гладил меня по волосам, и его рука закрыла моё ухо. Я опустил веки. Это был тёмный бесконечный каньон. Глубокое-глубокое море, далёкий-далёкий космос.
— Как думаешь, ты ещё будешь заниматься дрэгом? — спросил он.
Я поднял голову и лёг рядом с ним.
— Не знаю, — сказал я. — Мне не понравилось. А ты?
Он закрыл глаза и зевнул, одной рукой сжимая мою руку, а другую положив себе на грудь.
— Да, — сказал он. — Я чувствую себя увереннее в своём теле, когда я в дрэге.
— А обычно тебе не нравится своё тело?
— А кому нравится?
Я промолчал. Я не любил своё тело, но для меня оно было просто телом. Я вспомнил, как Сара стояла у зеркала, пощипывала себя за бока и жаловалась на короткие ноги. Я успокаивал её теми словами, которые, по моему мнению, должен был говорить парень. «У тебя прекрасные длинные ноги! Может быть, даже самые длинные ноги, которые я когда-либо видел! Пожалуйста, не меняйся!»
— А когда ты в дрэге? — спросил я.
Он снова зевнул и провёл большим пальцем взад-вперёд по моему большому пальцу.
— Это как будто перестаёт быть моим телом. Я не чувствую такой неловкости.
— Странно.
Он замолчал. Его большой палец обмяк. Я пожалел о своём тоне.
— У тебя красивое тело, — сказал я.
Он открыл глаза и улыбнулся мне. Я поцеловал его. Мы остались лежать нос к носу.
— Давай спать, — сказал он.
Его пальцы нащупали выключатель лампы, и щелчок погрузил нас в темноту. Мы зарылись глубже под одеяло, и я провалился в сон без сновидений.
***
Минг ворочался на кровати, когда я проснулся следующим утром. Мы не касались друг друга. Свет проникал сквозь мои веки. Я разлепил их. Моя голова была обращена к деревянной тумбочке. Я разглядывал сколы на её белой краске. Стакан с пивом, который я поставил, всё ещё стоял там. Тонкая кайма пузырьков бежала вдоль края поверхности пива, не лопаясь и не растворяясь, застыв в неподвижности. Порыв ветра влетел в окно и коснулся моей щеки. Он ударил в стакан, и пузырьки начали дрожать.
* Дуга Купидона — V-образный изгиб верхней губы в её центральной части, напоминающий по форме лук Купидона.
**Теория подковы — идея о том, что две противоположные крайности в чём-то могут оказаться похожими друг на друга. Здесь Минг шутливо переносит эту идею на гендер: чрезмерно женственный и чрезмерно мужественный образ могут быть одинаково показными и преувеличенными.