Глава 1. Падение принцессы.

Свет в его покоях был подобен затухающему дыханию, тусклый, холодный, льющийся из-за рисовой ширмы, и казалось, что даже воздух внутри комнаты застыл в почтительной тишине. В самом центре стоял низкий, как алтарь, стол из красного дерева, густо лакированный, с прожилками, напоминавшими старую запёкшуюся кровь. На нём лежали свитки, чертежи, записи, написанные аккуратной рукой. Ни одного пятна, ни следа торопливости, каждая строчка была вырезана на бумаге точно так же, как некогда Сота вскрывал грудные клетки, не дрогнув.

Он сидел на коленях, выпрямленный, словно статуя из кости, выточенная в другом веке. Веки его были опущены, а губы сжаты, но не в гневе, не в печали. Это было лицо существа, чьё сердце давно перестало быть чем-то живым. Он читал.

За ширмой раздались шаги. Осторожные, будто босые ступни скользнули по льду. Мужчина-служитель остановился, не заходя, слишком хорошо он знал, кто находился по ту сторону.

Мужчины в этом доме всегда знали. Они знали, что управляющий не человек. Не покровитель, не сутенёр, не мудрый наставник, а демон. Существо, чьё тело сгорает под солнцем, а тень пахнет железом и тоской. Он ел человеческую плоть. Он был холодным, как зимний камень, и любая ошибка в его присутствии стоила слишком дорого.

— Господин, — тихо выдохнул слуга, почти не дыша. — Простите. Это… касается Суйрей.

Он не ответил. Не взглянул. Страница в его руках шуршала почти нежно, как шелест листа перед бурей.

— Она… утверждает, будто… беременна, — мужчина сглотнул, поник. — И говорит, что вы — отец.

Долгая тишина накрыла комнату, как черная вуаль. Сота не поднял головы. Не пошевелился. Только пальцы на свитке слегка напряглись, оставив в углу крошечную вмятину. Конечно, он знал. Не об этом, он знал о невозможном.

«Семя демона разгорается на солнечном свете так же, как разгорается сам демон. Оно не живёт в человеческом теле — оно сжигает изнутри.

Не зачатие, а проклятие. Не жизнь, а пепел.»

Он сам проводил опыты. Он видел, что человеческое тело, слишком мягкое, слишком хрупкое, рвётся изнутри, не выдерживая жара. Ни один зародыш не смог укорениться. Ни одна женщина не осталась прежней. Это был не союз, это была пытка.

И он предупреждал.

«Никто не имеет права нести плод. Ни от клиентов, ни от меня. Если забеременеете — вы потеряете цену. И, возможно, тело.»

Он произнёс это однажды, спокойно, без угроз. Женщины запомнили. А вот Суйрей… Она верила в сказки. Или просто была слишком наивной, чтобы понимать, что Соте нет дела до неё, или до других.

Он поднялся медленно, плавно, как будто сквозь воду. Тень от его тела вытянулась по полу, приближаясь к слуге.

— Она… солгала? — осмелился уточнить тот.

Глаза его были безжизненно-спокойны. Ни ярости, ни обиды. Только тонкая трещина, не на лице, а глубже, в том, чего у демона, казалось, не могло быть и в помине.

— Нет, — выдохнул он. — Она не лжёт.

Он прошёл мимо. Не глядя. Не касаясь. Как ветер в коридоре. А слуга остался стоять, словно врос в пол. Спина его дрожала, руки сжались в кулаки, а лицо побледнело, как рисовая бумага. Он чувствовал, как мимо прошёл не мужчина, не господин... а нечто древнее, голодное и неумолимое. И когда Сота уже почти скрылся за поворотом, краем глаза он заметил, из-под складок одежды выскользнул тёмный отросток, изгибающийся, блестящий, как смола. Скорпионий хвост, заострённый на конце, будто капля яда застыла в воздухе. Слуга едва не вскрикнул.

Это означало только одно, буря уже поднялась.

Сота шёл быстро, шаги гулко отдавались по пустым коридорам, освещённым тёплым светом бумажных фонарей. Они колыхались над его головой, словно сердца, подвешенные на нитях. Его дыхание оставалось ровным, но губы были сжаты. Хвост исчез, втянулся, будто стал дымом. Он снова был безупречен. Величественен. Опасен.

И всё же женщины, что встретились ему в проходах, взирали на него с трепетом, в котором жила не только страсть, но и благоговение. Их лица вспыхивали, словно лампы перед штормом. Они склонялись, улыбались, пытались поймать его взгляд. А он не смотрел на них.

Он уже слышал её голос, из-за тонкой стены. Суйрей казалось пела, всё так же с лёгкой грустью в голосе, как будто прощалась не с кем-то, а с самой собой.

Сота не стал стучать, и с треском открыл ширму.

В комнате было полутемно. Ширмы, занавеси, шелк. Повсюду её запах. Лёгкий, едва уловимый, цветочный, тёплый. Она сидела у зеркала, заплетая волосы, неспешно, с видом женщины, знающей, что на неё смотрят.

— Я знала, что вы придёте, — сказала Суйрей, не оборачиваясь. Голос её был мягок, как шёлк её пояса. — Они уже передали, правда?

Сота стоял у входа, молчал, впрочем как и всегда. Его взгляд был пуст, без света. Тень от его тела легла на ковёр, длинная, вытянутая, будто в ней прятался кто-то ещё.

Суйрей повернулась, медленно. Её лицо было спокойно, даже нежно. Ни капли страха.

— Это ваш ребёнок, — сказала она. — Я чувствую.

Суйрей поднялась. Неспешно подошла ближе. Её пальцы коснулись его рукава. Легко, ласково.

— Да, ночи с вами могли быть ошибкой… — она смотрела на него снизу вверх, с мягкой улыбкой. — Но разве это так важно? Разве это не чудо?

Он смотрел на неё. Внимательно. Почти с интересом. Но в его глазах не было ничего человеческого. Только тишина. Только понимание того что... Она не лжёт, она ошибается, нарушает запрет. Его запрет. Неосознанно или намеренно уже не имело значения.

Он вспомнил, как её тело изгибалось под ним, лёгкое, податливое, смеющееся. Она думала, что приручила зверя. Она думала… что может стать исключением. Но она забыла что, в случае с Сотой исключений не бывает. Семя демона сгорает на солнце. Оно не несёт жизнь. Оно — пепел. А значит, она солгала. Пусть даже самой себе.

Он шагнул к ней, резко. И она, впервые, отшатнулась. Почти незаметно, но это движение не скрылось.

Сота наклонился чуть ближе. Не дотронулся. Только прошептал

— Ты знаешь, что ты сделала?

И вот тогда, в её глазах, таких ясных, гордых, впервые промелькнуло что-то… похожее на сожаление.

Но было слишком поздно.

Суйрей отшатнулась. Это было едва заметное движение, лёгкий шаг назад, словно она вдруг поняла, что перед ней не мужчина, не любовник, не управляющий, а нечто древнее, спящее до этого мгновения. Но уже поздно.

Где-то за стеной хлопнула дверь. А за ними стояли мужчины-служащие. Всё было предусмотрено.

Сотни голосов плыли по коридорам, стоны, шёпоты, смех, звуки соития. Всё, что создаёт фон публичного дома, когда наступает ночь. И в этой звуковой симфонии не услышать было ни одного крика о помощи. Никто не поднимет голову. Никто не бросится спасать. И внутри комнаты, под приглушённым светом лампы, начало происходить нечто невозможное.

Тело Соты изменилось. Не плавно, а с рывками. Его пояс рассыпался прахом, как будто сброшенная маска. Кожа ниже бёдер потемнела, стала гладкой, плотной, словно хитиновая броня. Ноги исчезли, из-под одежды вырвались лапы, острые, членистые, как у огромного насекомого. Хвост, длинный, как бич, выстрелил вверх, изогнулся и… Впился в её шею.

Суйрей не успела вскрикнуть. Её глаза расширились, губы дрогнули, но голос замер, перехваченный ядом. Паралич настиг её в ту же секунду. Она стояла, как кукла, дрожащая отнутри. Он схватил её, как сырьё, как товар, которой она и являлась. И не медля, направился к окну.

Фонарики дрожали под ветром. Сота, держа её в объятиях, выпрыгнул. Лапы впились в деревянную стену, когти ловко цеплялись за выступы и балки. Он карабкался вверх, быстро, как огромный паук. Суйрей, замершая в его руках, не могла ни закричать, ни пошевелиться, только слёзы медленно текли по её лицу.

На крыше было пусто. Лишь черепичные изгибы, шорох ветра и луна, глядящая на происходящее с немым ужасом. Он нёс её, склонившись над ней, как смерть в чёрном шелке.

Никто не видел не видел этого ужаса, ни одна душа, ни одна женщина, ни один прохожий. Все были заняты своими делами.

А демон скользил по крышам, как дым. И только звуки, доносившиеся снизу, приглушённые, сладкие, непристойные, продолжали звучать, будто всё в порядке.

На заднем дворе, за массивной стеной, скрывался чёрный корпус, постройка без окон, с глухими деревянными дверьми. Лишь узкая дорожка вела к ней, и два слуги стояли по обе стороны, неподвижные, как каменные изваяния. Когда они увидели, кто приближается, их лица не изменились. Они видели его в этой форме раньше, но мурашки пробежали по их кожам, что было заметно, даже во тьме ночной.

Его лапы тихо шлёпали по плитке, а силуэт, искажённый, скользил в лунном свете. Женщина в его руках была недвижима, её белоснежное кимоно разметалось, словно полураспущенный цветок. Слуги молча склонили головы. Один повернулся и вынул ключ отперев дверь.

Тьма внутри строения казалась не тьмой, а ртом чего-то живого. Когда Сота вошёл внутрь, за ним донёсся тяжёлый скрип, запирающего замка.

И за дверью снова тишина. Только ветер гнал вниз с крыши упавший лепесток. Внутри постройки было холодно. Каменные стены пульсировали тишиной, в которой нельзя было дышать. Воздух пах металлом, пеплом и лекарствами, которые уже давно не лечили. Свет падал сверху, ровный, белый, не дающий тени.

И в самом центре койка, узкая, как жертвенный камень. Суйрей лежала на ней. Её тело ещё не пришло в себя, но пальцы уже вздрагивали. Паралич отступал, медленно, мучительно. И тогда мужчины начали действовать.

Их было четверо. Молча, без слов, без лишних взглядов, они окружили её, как медленные, тусклые тени. Кто-то держал её за запястья, кто-то поднимал её ноги и уже через несколько секунд грубые полосы ткани крепко обвивали её конечности, туго, как наручники, крепясь к металлическим кольцам у изголовья и у ног. Она едва могла двигаться, но уже чувствовала что сказке конец.

Один из мужчин достал полоску кожаного ремня, старого, потемневшего от пота и закрепил её у Суйрей на лице. Ремень прошёл между губами, перекрыв её рот, врезался в щёки, оставив следы. Она захрипела, глаза распахнулись от ужаса. Сота стоял в тени. Его тело снова стало человеческим. Лишь хвост, вальяжно раскачиваясь за спиной, предательски выдавал его истинную природу. Он не сказал ни слова. Только смотрел.

Мужчины не ушли, а застыли у стен, словно стражи, не вмешиваясь. Это была их задача, наблюдать и быть свидетелями ужаса который тут происходит.

Сота подошёл ближе, тихо, без спешки. Он встал у изголовья, склонившись над ней. Его рука потянулась к поясу кимоно, лёгким движением, как будто развязывает подарок. Ткань разошлась по сторонам, белая, гладкая кожа, как у фарфоровой куклы, открылась взору мужчин и Соты. Суйрей тряслась, но крик оставался в горле задавленный кожаным кляпом.

Сота медленно опустил руку ей на живот. Его ладонь была прохладной, он медленно закрыл глаза. Мгновение и он почувствовал.

Плод есть, но не его, не демоническое. Что то человеческое уже укоренилось, оно проросло и уже пустило ветви. Когда-то плоский, хрупкий живот теперь слегка выпуклый, натянутый, предательски живой.

Он открыл глаза, а в них читалась скука. Как у того, кто обнаружил на белой скатерти пятно. Пальцы его слегка сжались, но казалось, он не собирался делать что то.

Он просто стоял, всё ещё касаясь её, ощущая что это не его, не от него вовсе. Но правда была жестокой.

Он молчал пока Суйрей плакала.

Мужчины не шевелились. А тишина в этой комнате становилась всё громче.

Прошло несколько секунд, Сота стоял, всё ещё касаясь живота Суйрей, рука его легла плотно, с нажимом. В глазах не было жалости, только сосредоточенность. Как будто он прикасался не к живому существу, а к поверхности сосуда, в котором что-то пошло не так. Он глубоко вдохнул, будто собирался прочесть молитву. Но вместо слов последовало движение. Его пальцы начали меняться. Кожа расползлась по суставам, будто в ней больше не было необходимости. Из-под ногтей медленно, очень медленно вытягивались острые когти. Чёрные, влажные, с изгибом, как у хищной птицы. Они поблёскивали в свете ламп, как лезвия, только что отточенные. Сота опустил руку точно в центр живота Суйрей. Плоть девушки не просто разошлась она вскрылась. Когти медленно входили внутрь, разрезая слои кожи, мышц, сухожилий. Без наркоза, без обезболивания, без подготовки.

Суйрей выгнулась в невозможной дуге, кожа на запястьях напряглась, словно пыталась порвать тканевые путы. Кляп не смог сдержать всё, из её горла вырвался крик. Дикий, истерзанный, нечеловеческий. Он разнёсся по стенам, дрожащим от боли. И всё же, никто не пришёл. Потому что в публичном доме, за пределами этих стен, всё уже стонало, кричало, хрипело, но от наслаждения. Её агония растворялась среди этих звуков, как в масле растворяется яд.

Сота работал точно, как хирург. Он раздвинул рану, почувствовал внутри тёплую влажность, слабую пульсацию. И вот он, плод.

Маленький, почти бесформенный комок плоти, в котором только начиналась жизнь. Едва развитые очертания рук, тёмная полоса позвоночника, прозрачная кожа. Он ещё не знал, что такое дыхание. Он не успел ничего.

Сота вынул плод, подняв на уровне глаз, держа его двумя пальцами. Он долго смотрел на плод, внимательно, с едва заметной насмешкой.

И вдруг, уголки его губ дрогнули. Хищная, тонкая улыбка исказила его лицо. Свет упал на клыки, в золотых глазах, не было ни триумфа, ни отвращения, ни жалости. Только голодное удовлетворение. Как будто он наконец получил ответ, который искал.

Сота держал плод между пальцами, как ненужную игрушку, мягкую, склизкую, едва оформленную. Он даже не чувствовал его вес. Комок, чужой, теплый, живой… и абсолютно бесполезный.

Он опустил взгляд, Суйрей бледнела, веки дрожали. Её губы стали синими, руки едва двигались. Шок сжимал её тело, как руки невидимого убийцы. Сердце сбивалось, дыхание становилось рваным и тусклым.

Сота моргнул, затем, не оборачиваясь, чуть наклонил голову в сторону.

— …Наркоз.

Мужчины, словно вынырнув из забытья, зашевелились. Один уже рылся в нижнем ящике у стены, другой нашёл флакон, третий шприц. Быстро, без суеты, как врачи на автопилоте. И через несколько мгновений игла вонзилась в вену на её запястье. Ещё один укол в шею. Сердце стабилизировалось, суета внутри тела успокоилась. Она открыла глаза.

Сота всё ещё стоял над ней. Держа плод в своих когтистых руках. Он склонился ближе, повернул это крошечное, жалкое существо так, чтобы она ясно видела. Прямо перед её лицом, розоватое месиво, которое было все ещё тёплым.

— Этот слабак… мой ребёнок? — произнёс он. Его голос был тихим, как шелест ножа по коже. Без гнева только отвращение. Словно она оскорбила его, осмелившись приписать ЕМУ такое ничтожество.

Он протянул руку, снял ремень с её рта. Суйрей резко втянула воздух как утопающий. Её губы дрожали, глаза наполнились слезами. Но она не успела ничего сказать.

Сота, не моргнув, втолкнул плод ей в рот.

Она захрипела. Попыталась повернуть голову, он крепко сжал челюсть. Пальцы были холодные, сильные. Она пыталась выблевать, её мышцы живота судорожно сжались, но Сота тут же снова затянул ремень, плотно. Рот вновь был зажат, плод остался внутри, пока Сюйрей захлёбывалась. Слёзы катились по щекам. Она кашляла, рвала, дёргалась, но ткань не позволяла выплюнуть, не позволяла дышать. Всё возвращалось обратно, в горло, в лёгкие, и обратно.

Мужчины стояли, молча. Они не отводили взгляда.

Это было частью работы. Они знали, что не нужно вмешиваться. А взгляд Соты не выражал ничего, кроме интереса. Как будто он наблюдает за реакцией химического раствора, за формулой, которая подтверждает его правоту.

— Ты же хотела быть матерью, — прошептал он.

Сота отстранился, будто в нём и правда ещё осталась та самая капля отвращения, что не позволяет пачкать руки больше, чем требуется. Он бросил взгляд на Суйрей, затихшую, растерзанную, едва живую.

— Делайте с ней что хотите, — сказал он, не громко, не шёпотом, просто констатируя.— Но тело — демонам.

Слова упали в воздух, как холодный камень в стоячую воду. Мужчины не ответили, но каждый из них понял. Их глаза, прежде спокойные, почти бесстрастные медленно начали меняться. Напряжение в их телах исчезло. Кто-то глухо хмыкнул, один развязал ворот своей рубахи, второй сорвал перчатки. Суйрей едва могла двигаться, но сознание вернулось. В её глазах медленно зажглось… понимание. Осознание того, кем она была, и что с ней стало.

Когда-то она проходила мимо этих мужчин с высоко поднятым подбородком, не позволяя взгляда поднять на себя. «Мусор», — так она говорила однажды. Им нельзя было касаться, даже смотреть на неё . Она была принцессой публичного дома, платиной в золотой клетке. Теперь лишь молчащее тело на холодной койке.

Сота уже шёл прочь.

За спиной были слышны шелест одежды, низкие смешки, мягкие звуки приближения.

Но он не обернулся, лишь молча пересёк двор. Ветер тронул края его плаща. Ночь была тиха и потому страшно глуха.

И тогда, на небе появилась тень. На его плечо приземлилось существо, которое он однажды создал сам, ворон с шестью глазами, тремя лапами и крысиным хвостом. Он был нем, как смерть. Один глаз кровоточил, другой дёргался, лапы оставили тёмные следы на плаще. Сота не удивился, лишь коротко бросил

— Вернулся?

Ворон не ответил, только повернул голову, и все шесть глаз уставились назад, в сторону закрытой двери, за которой Суйрей исчезала как имя, как голос, как запах жасмина.

Сота посмотрел на ворона и нежно, почти человечески улыбнулся.

— Хороший мальчик.

И шагнул вглубь публичного дома.

Где снова начиналась музыка, смех, стон и никто, никто не знал, что этой ночью один цветок был вырван с корнем и отдан в пасть тем, кто всегда стоял в тени.