Глава 1. НАЧАЛО

— Бух! — Бух!! — Бух!!!

Удары в дверь были очень тревожны и очень увесисты. «Я опять затопил соседей снизу», — первое, что пришло мне в голову в пятом часу ночи. Такое уже случалось. Точнее, неоднократно мои соседи сверху топили соседей снизу. При этом у меня на кухне вода текла ручьём, отваливалась плитка, и размокала мебель. Но мои соседи снизу, видимо, были более чувствительны к воде, чем я.

Толком не проснувшись, я даже не заглянул на кухню, чтобы проверить потоп. В чём спал — в одних трусах, — так и открыл дверь. И в то же мгновение оказался прижатым лицом к полу какими-то амбалами. «Это не соседи снизу», — мелькнуло у меня в голове. — «Похоже, это бандиты, которые зачем-то пришли меня убивать… За что?»

Перед моим мысленным взором лихорадочно проносилась вся прожитая жизнь, с которой, похоже, придётся проститься.

Через полдня в моей прибранной накануне квартире царил невообразимый хаос. Всё было буквально перевёрнуто вверх дном в поисках оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и устройств. Таковых, ввиду их отсутствия, дюжина амбалов в балаклавах так и не нашла. Зато у меня изъяли все жёсткие диски с компьютеров, роутер, телефон, сломанную туристическую рацию, полтора десятка личных тетрадей и газовую модель пистолета Макарова, доставшуюся мне от отца и много лет пылившуюся на полке.

Распотрошив всю квартиру, амбалы принялись за тамбур. Оттуда изъяли купленную мною пару лет назад за сто рублей в цветочном киоске лопатку. Они назвали её «сапёрной» и, похоже, были очень довольны находкой.

Всё это время я сидел в наручниках и, если совершал «лишние» движения, получал удары по затылку.

Когда изъятые «вещественные доказательства» были аккуратно упакованы в полиэтиленовые мешочки, а всё остальное свалено в огромную бесформенную кучу, меня погрузили в машину и доставили в некое учреждение, называемое «Первый отдел по расследованию особо важных дел следственного управления следственного комитета…» — ну и так далее. Завели в один из кабинетов.

Сижу, мало понимая, что происходит. За мной наблюдают двое вооружённых, накачанных, и совершенно неразговорчивых типов в камуфляже и балаклавах.

В кабинет вошёл довольный собой господин средних лет в штатском, такого роста, что ему пришлось пригнуться, проходя через дверной проём. Хотя у господина, как позже выяснилось, были фамилия, имя, отчество, офицерское звание и должность, назовём его просто Длинным Господином.

— Вы меня, конечно, не знаете, но я-то вас давно-о-о знаю, — сказал он, протягивая мне руку.

Я автоматически протянул свою.

Длинный Господин поспешил выразить радость, что такая мразь, как я, наконец изолирована от общества.

За что именно меня следует изолировать, я узнал от другого господина — пухлого и румяного следователя Колобкова, — и больше всего из юридической бумажки под названием «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого».

Вообще, в тот день, 25 марта 2022 года, я узнал о себе много нового. Например, раньше я не знал, что такое террористические сообщества, а тут узнал, что состоял в одном из них. Это открытие поразило меня не меньше, чем мольеровского героя, узнавшего однажды, что он всю жизнь говорил прозой.

Я узнал, что мною вместе с ещё четырьмя «подельниками» «выработана тактика нападения на сотрудников правоохранительных органов и войсковые части с целью завладения боевым оружием и последующего его применения для совершения террористических актов, насильственного захвата и удержания власти».

Для этого, оказывается, я и «приобретал в качестве оружия» лопатку, а «в качестве конструктивного средства связи» — рацию.

Кроме того, я узнал, что видео из моего личного видеоблога «содержит признаки побуждения к насильственному изменению основ конституционного строя Российской Федерации путём вооружённого захвата власти».

Из-за всего этого я и «привлекался в качестве обвиняемого» по статьям 205.4 — «участие в террористическом сообществе» и 205.2 — «публичные призывы к осуществлению террористической деятельности, совершённые с использованием средств массовой информации либо электронных или информационно-телекоммуникационных сетей».

Здесь, пожалуй, следует пояснить читателю, что «подельников» я действительно знал, и видео в интернете действительно выкладывал. Но эти четверо, насколько я мог судить, были честными и далёкими от криминала людьми. Они не входили в круг моего ближайшего общения, и последние полгода я с ними вовсе не общался. А на привлекшем внимание правоохранителей видео, размещённом среди прочих нескольких сотен на моём канале, мы с товарищем говорили о пороках капитализма и необходимости социалистических преобразований.

Мысли путались. Я, как марксист, выражал порой несогласие с властью по некоторым вопросам социальной политики. Но я полагал, что живу хоть и в буржуазном, но демократическом государстве. Неужели происходящее — это целенаправленная политика власти? Нет, должно быть, это нелепая ошибка, которая скоро разрешится, и я вернусь домой…

Ведь я сегодня должен быть на суточном дежурстве в больнице! Я даже с флюсом и температурой под 40° работал. Дежурант экстренной службы не может не выйти на работу! А сегодня я не вышел!

Когда следователь разрешил сделать один звонок под его надзором, я позвонил заведующему, но не дозвонился. С трудом добился разрешения позвонить ещё раз, на сей раз другому своему коллеге.

— Привет. Прости, не могу сегодня на работу выйти. Тут меня арестовали… Потом расскажу, сам пока ничего не понимаю… Ладно, прости, они торопятся. Давай, пока!

Дальше были допрос, томительное ожидание и переправление в «изолятор временного содержания», где я провёл ночь. Из всего этого мне больше всего запомнилось то, что у меня сильно разболелась голова, а таблетки мне так и не нашлось.

На следующий день меня в наручниках снова погрузили в «стакан» — тесную одиночную камеру автозака — и куда-то повезли. Как оказалось, в суд. Там человек в чёрной мантии быстро и невнятно тараторил по бумажке. Большинство слов я разобрать не мог, а медицинская маска на лице человека не давала возможности читать по губам.

Потом я оказался в СИЗО. Меня загнали в тёмную заплеванную комнату без окон и велели ждать. Тусклая лампочка едва светила, стены были чёрными и грязными, на полу валялись окурки. Было холодно, и пахло нечистотами. Вдоль стен стояли узкие, покорёженные, выкрашенные чёрной краской железные скамьи.

Поначалу я ждал, сидя. Потом, не выдержав усталости, прилёг. Лежать было неудобно — скамья оказалась слишком узкой. Но всё же я нашёл более-менее приемлемое положение и задремал.

Сколько времени я провёл в этой комнате, мне неведомо. Но и этому ожиданию пришёл конец. За мной пришли, провели куда-то и велели раздеться. Раздеваться совсем не хотелось: здесь было не так темно и грязно, как в первой комнате, но столь же холодно, а человек не евший больше суток, особенно склонен мёрзнуть.

Раздеться, однако, пришлось. Меня посадили на что-то, намертво прикреплённое к полу, и начали машинкой брить волосы. Процедура оказалась болезненной: машинка брила плохо, выдёргивая волосы. Тот, кто проводил её, ругался на тупые лезвия, а я опасался, что он поранит меня и занесёт какую-нибудь инфекцию вроде ВИЧ.

«Свежебритого» меня сфотографировали анфас и в профиль с такого близкого расстояния, что с фотографии в моём «личном деле» потом будет смотреть страшного вида уголовник.

Подробности дальнейших перемещений стерлись из моей памяти. А может, и вовсе не запечатлелись. Состояние было такое, что происходящее воспринимать и запоминать было трудно. Помню лишь, что в результате я оказался в камере.

Здесь, на площади 2,5 х 2,5 метра, находились две двухъярусные кровати, сваренные из металлических полос, между которыми оставались огромные дыры. Я ещё не знал, что такие тюремные кровати называются «шконками». Судя по количеству коек, камера была рассчитана на четырёх человек, но я оказался здесь один.

Ещё из обстановки был консольный столик размером с табуретку под окном и, с позволения сказать, унитаз — дырка в полу, а на ней краник с холодной водой.

В камере было холодно, и тоже пахло нечистотами. Но важным было то, что здесь были кровати, и на одной из них оказался даже жиденький матрас. И даже одеяло!

В том, в чём был — в зимних штанах, куртке и шапке, я лёг, постарался укутаться одеялом и заснул.

Когда я очнулся, мне было трудно осознать, что происходящее — не сон… Как сообщить друзьям, что я здесь? «Сотрудники» на мои вопросы отвечать не хотели, но потом один из них всё-таки ответил:

— Все вопросы — через адвоката.

Как связаться с адвокатом, чтобы потом связаться с друзьями — этот вопрос оставался для меня открытым. Да и с каким адвокатом я должен связаться? С той женщиной, которая была на суде? Я даже имени и отчества её не смог вспомнить…

Определить время суток здесь было трудно: на окне за несколькими слоями решёток находился железный экран, из-за которого было невозможно увидеть хотя бы маленький кусочек неба. Лампочка горела круглосуточно, и выкручивать её на время сна не разрешалось. Три раза в день открывалась «кормушка» — маленькое окошко в двери, через которое мне подавали баланду.

Ни мыла, ни полотенца, ни зубной пасты и щётки, ни туалетной бумаги у меня не было. Не было вообще ничего, кроме той одежды, которая была на мне. Поэтому соблюдать гигиену было крайне трудно. Даже просто прополоскать рот ледяной водой из-под крана было, мягко говоря, некомфортно. Постепенно я своим видом и запахом стал походить на бомжа. Обстановка способствовала дальнейшей деградации и превращению в «овоща».

Справедливости ради, стоит отметить, что в камере я обнаружил кое-какую литературу, а именно: один роман и несколько номеров православного журнала «Душа». В романе люди после ядерной войны жили в метро, умудрялись там как-то выращивать пропитание и периодически отстреливали друг друга и всяких монстров из автоматов Калашникова. В православном журнале рассказывалось о возрождении традиционных ценностей и укреплении духовных скреп. Особенно запомнилась статья некого протоиерея, в которой он предостерегал читателей от «дарвиновского лжеучения»:

«…Когда ваша жизнь встанет на обжигающую грань перехода, когда вечность, как ветер, шевельнёт ваши волосы, тогда не смейте баловаться в синантропов и австралопитеков. Тогда молитесь Богу живому и Сыну Его, Иисусу Христу, чтобы спастись вам от вечных кошмаров и войти в Путь длиною в жизнь. В это время вас оставят все болтологи и антропологи, все эволюционисты и дарвинисты. Они просто отвернутся от вас в тот самый важный момент, когда грозная реальность приблизится к вашей душе, отравленной лжеучениями. Вот тогда молитесь, если сумеете. Крепко молитесь, если сможете. Если вы в течение обычной жизни вообще учились молиться».

Журналы эти постепенно исчезали, будучи использованы в качестве туалетной бумаги.

Где-то неподалёку тоже были арестанты. Они иногда переговаривались, но через бронированную дверь с закрытой кормушкой их было слышно плохо. Да и я поначалу неохотно шёл на контакт с обитателями тюрьмы, представляя их себе как реальных уголовников.

Однако соседи проявили ко мне человечность, передав мне (хотя я их об этом и не просил) через постового сотрудника несколько сигарет, немного чая и кипятильник. Так я смог насладиться стаканом свежезаваренного чая, который закусывал чёрным «баландёрским» хлебом. Правда, через пару дней, когда сосед сам остался без кипятильника, мне пришлось вернуть его.

От соседей я также узнал, что здесь есть баня и прогулка. Но меня почему-то ни туда, ни туда не выводили. «Тебе не положено», — говорили «сотрудники».

Первая большая радость у меня случилась недели через полторы после «заезда» — письмо от друга! Оно было распечатано на листочке с надписью «Зонателеком». Увы, это первое письмо не сохранилось. О чём оно было? О том, что друзья знают о моей ситуации — это главное. Они думают, как помочь, и собираются нанять адвоката. У меня появился лучик надежды.

Через две недели после «заезда» меня всё-таки вывели в баню. Там из двух леек текла настоящая тёплая вода! Правда, насладиться баней сполна не получилось из-за отсутствия мочалки, полотенца и смены белья. Но у меня уже был кусок хозяйственного мыла. Его, сжалившись надо мной, дала одна из сотрудниц, выводившая меня на снятие отпечатков пальцев.

— Надеюсь, взрывчатку из мыла не сделаешь? — улыбнувшись, сказала она. — Только никому не говори, что я дала. А то меня накажут.

Я никому и не говорил. Только вот теперь признаюсь читателю. Но имени той девушки я всё равно не скажу, потому что не знаю.

В бане было зеркало, и там я, наконец, смог оценить свою новую «стрижку». Кто-то и с такой короткой стрижкой остаётся красивым, а вот мне, прямо скажу, не идёт.

Потом меня стали выводить на прогулку. Не скажу, что получасовое пребывание в закрытом дворике размером чуть больше моей камеры доставляло мне удовольствие. Но это было хоть какое-то разнообразие.