Глава 1: Дверь

Подвал дома Кьювл пах сыростью и старыми проводами. Три микрофонные стойки, потрёпанный синтезатор, барабанная установка с треснувшей тарелкой — всё, что осталось от группы, которая когда-то называлась Love and Hate.

Их было пятеро. Теперь — трое.

Кьювл сидела за клавишами, подбирая ноты песни, которая никак не складывалась третий вечер подряд. Сонмин стояла у микрофона, но не пела — просто крутила провод в руках, глядя в пустоту. Глюк развалился на старом стуле, перебирая медиатор между пальцами, не поднимая глаз.

Месяц поисков новых участниц не дал ничего. Объявления на форумах, посты в соцсетях, сарафанное радио среди знакомых — тишина. Ни одного отклика.

— Может, зря мы вообще ищем, — Глюк первым нарушил молчание. — Может, стоит просто остаться втроём.

— Втроём тяжелее тянуть репертуар, — Кьювл не отрывалась от клавиш. — Ты сам говорил.

— Я знаю, что говорил. — Он бросил медиатор на стол. — Просто иногда кажется, что мы кричим в пустоту. И никто не слышит.

Сонмин молчала. За последний месяц она всё чаще ловила себя на мысли, что, может, действительно пора остановиться. Не бросить совсем, но перестать биться о стену, которая не поддаётся.

Она открыла было рот, чтобы сказать что-то в этом духе, но в этот момент лампочка на потолке мигнула.

Раз.

— Электричество барахлит, — пробормотала Кьювл, не отрываясь от клавиш.

Лампочка мигнула снова, на этот раз дольше, и в углу подвала, там, где обычно лежали свёрнутые провода и стояли коробки со старыми колонками, что-то изменилось. Тень легла иначе. Как будто в стене появилась глубина, которой раньше не было.

Сонмин повернула голову.

— Вы это видите?

Глюк и Кьювл проследили за её взглядом. В дальнем углу, там, где ещё минуту назад была голая бетонная стена с трещинами и потёками сырости, теперь стояла дверь.

Все трое замерли.

— Это что за хрень, — тихо сказал Глюк, вставая со стула медленнее, чем обычно двигался.

— Может, это просто… — Кьювл встала, прищурилась, будто пытаясь разглядеть подвох, оптическую иллюзию, отражение чего-то. — Может, кто-то из нас что-то притащил сюда и я просто не помню?

— Дверь, Кьювл, — Глюк сделал шаг вперёд. — Не постер, не зеркало. Дверь.

Она была высокой, деревянной, с резьбой, которая, если приглядеться, будто бы двигалась сама по себе — узоры складывались в бабочек, потом расплывались в ноты, потом снова во что-то неразборчивое. Ручка была стеклянной, и внутри неё пульсировал мягкий золотистый свет, будто там билось крошечное сердце.

— У нас нет второго выхода из подвала, — медленно произнесла Сонмин. — Никогда не было. Здесь глухая стена, за ней земля.

— Значит, нам кажется, — Глюк потёр глаза, помотал головой, снова посмотрел на дверь. Она никуда не исчезла. — Или у нас коллективная галлюцинация.

— У троих людей одновременно? — Кьювл скрестила руки на груди, но не сдвинулась с места. — Так не бывает.

— Многое из того, что не должно бывать, происходит, — тихо заметила Сонмин. Она сделала осторожный шаг ближе, потом ещё один, остановилась в паре метров от двери. — Может, это розыгрыш? Кто-то мог пробраться, пока нас не было…

— И построить дверь в бетонной стене за пару часов, пока мы обедали? — Глюк покачал головой. — Не сходится.

Кьювл подошла ближе, обошла дверь по кругу, пытаясь найти хоть какой-то шов, край, стык с настоящей стеной. Ничего. Дверь стояла так, будто всегда была здесь — плотно, естественно, без единой трещины между собой и бетоном.

— Постучать? — спросила она, оборачиваясь.

— А если оттуда что-то ответит? — Сонмин попятилась на полшага.

— А если не ответит? — парировала Кьювл. — Тогда мы просто постоим тут и будем бояться собственного подвала.

Глюк молчал, глядя на ручку, на мерцающий внутри свет. Что-то в этом свете было не угрожающим — скорее наоборот. Тёплым. Почти знакомым, хотя он точно никогда его не видел.

— Несколько минут назад ты говорил, что мы кричим в пустоту, — сказала Кьювл, поймав его взгляд. — А теперь у нас в стене дверь, которой не может быть. Совпадение?

— Или сигнал, что нам всем пора выспаться, — буркнул Глюк, но подошёл ближе, встал рядом с ней.

— Если это ловушка — что мы теряем? — тихо произнесла Сонмин, будто убеждая саму себя. — У нас и так почти ничего не осталось.

Никто не ответил на это сразу. Слова повисли в воздухе подвала — тяжёлые, честные.

Кьювл первой протянула руку к ручке. Остановилась в паре сантиметров, посмотрела на своих друзей.

— Если кто-то против — говорите сейчас.

Глюк посмотрел на Сонмин. Сонмин посмотрела на дверь, потом на них обоих. Страх никуда не делся, но рядом с ним теперь было и что-то ещё — то самое чувство, которое толкало их когда-то в подвал с гитарой и синтезатором, несмотря ни на что.

— Открывай, — сказала она.

Кьювл коснулась ручки. Стекло оказалось тёплым — не холодным, как положено стеклу, а живым, будто пульсирующим под пальцами, в такт чему-то, похожему на сердцебиение.

— На счёт три, — тихо сказала она.

— Три, — так же тихо ответил Глюк, не дожидаясь счёта.

Она повернула ручку.

Дверь распахнулась, и свет хлынул наружу — не ослепляющий, а тёплый, обволакивающий, будто первые лучи солнца после долгой зимы. Он окутал всех троих, поднял с пола, закружил.

Сонмин закричала — не от боли, а от неожиданности. Глюк схватил её за руку. Кьювл смеялась, раскинув руки, будто падение было самым естественным, что случалось с ней за последний год.

Они падали сквозь пространство без верха и низа, мимо нот, парящих как золотые рыбки, мимо гитарных струн, натянутых между облаками и звенящих на ветру.

Приземлились мягко, среди поля из светящихся цветов, лепестки которых звенели, как колокольчики.

Небо над ними было невозможного цвета — закат и рассвет одновременно. Два солнца висели низко над горизонтом.

И тогда прилетели бабочки.

Они появились из ниоткуда — сотканные из чистого света, крылья которых переливались, разбивая солнечные лучи на тысячи цветов. Одна опустилась на плечо Глюка.

В её крыльях он увидел своё лицо. Не то, что каждое утро встречало его в зеркале — не искажённое, не изуродованное собственной ненавистью. Настоящее. Спокойное. Красивое той красотой, которую он годами отказывался видеть.

Он замер, боясь моргнуть, боясь спугнуть отражение.

— Странно, — пробормотал он. — Я выгляжу… нормально.

— Ты всегда выглядел нормально, — тихо сказала Кьювл.

Вторая бабочка села на руку Сонмин. В узоре крыльев проступали ноты — простая детская мелодия, которую она пела давным-давно, в старой школе, до переезда, до травли, до того как перестала верить, что её голос вообще что-то значит. Она не помнила слов уже два года. А сейчас мелодия звучала в голове чётко, будто и не забывалась никогда.

— Это… моя песня, — прошептала она, и на глаза навернулись слёзы, но не горькие — тёплые.

Третья бабочка опустилась на плечо Кьювл. В её крыльях не было лица — было тепло. Ощущение объятия без условий, без криков, без вины. Она увидела дом, где никто не спрашивал отчёт за каждую минуту. Увидела руки, которые обнимают просто потому, что любят, а не потому, что нужно что-то доказать.

— Семья, — выдохнула Кьювл. — Такая, какой должна быть.

Бабочки вспорхнули одновременно, будто выполнив свою задачу, и полетели вперёд — к городу на горизонте, состоящему из башен и куполов, сотканных из света и тумана.

Трое пошли за ними, не сговариваясь.

Улицы города были вымощены отполированным стеклом, в котором отражались не лица, а вспышки света — каждое доброе слово, каждый момент, когда их музыка кого-то трогала. Силуэты из света оборачивались им вслед, светились теплее, будто узнавали.

В центре города возвышалась башня из стекла и золота. Но к ней не вело лестницы.

От земли до самой вершины тянулась гитарная струна — толстая, натянутая, светящаяся мягким серебром. Рядом — ещё пять, каждая своего цвета, все туго натянутые между землёй и небом, как гигантский инструмент, ожидающий, когда на нём сыграют.

— Это дорога наверх? — Сонмин смотрела вверх, туда, где струны терялись в свете двух солнц.

— Похоже на то, — Глюк тронул ближайшую струну ногой. Она отозвалась низким, глубоким звуком, но выдержала вес.

Они начали подниматься — осторожно, друг за другом, ступая по натянутому металлу, который пел под каждым шагом. Каждый шаг Кьювл рождал звук клавиш. Каждый шаг Сонмин — чистую, высокую ноту, будто сама струна вспоминала мелодию её детской песни. Шаги Глюка отзывались низким, ровным гулом гитарного баса.

Втроём, сами того не замечая, они шли в такт — и струны под ними складывались в мелодию, которую ни один из них не сочинял, но которую все трое узнавали, потому что она рождалась из них самих.

Город внизу заполнялся. Силуэты света собирались у подножия башни, тянули руки вверх, будто ловя отголоски музыки.

Когда они достигли вершины, струны под ногами не оборвались — они продолжали звучать, теперь сливаясь в единую мелодию, которая разносилась над всем городом.

Внизу, среди толпы, начали подниматься маленькие фигурки — не выше ладони, светящиеся, с крошечными крыльями за спиной, похожие одновременно на людей и на бабочек. Они парили в воздухе, тянулись к башне, замирали, ожидая.

— Они хотят, чтобы мы пели, — тихо сказала Сонмин.

Кьювл села за невидимые клавиши, соткавшиеся из света прямо перед ней. Глюк почувствовал в руках гитару — ту самую, что осталась в подвале, но теперь звучащую иначе, живее.

Сонмин подошла к краю башни, посмотрела вниз, на тысячи маленьких светящихся лиц, поднятых к ней.

И начала петь.

Голос полился — неуверенно поначалу, потом всё смелее, обретая силу с каждой нотой. Кьювл подхватила аккордами. Глюк — гитарой. Их мелодия, рождённая из шагов по струнам, слилась с голосом Сонмин в песню, которую они никогда не репетировали, но которая звучала так, будто жила в них всегда.

Маленькие светящиеся люди внизу застыли, слушая. Потом начали подниматься выше — окружая башню светящимся облаком, покачиваясь в такт, тянувшись к музыке, как цветы к солнцу.

Сонмин закрыла глаза. Впервые за долгое время её голос не дрожал от страха.

Глюк играл, не глядя на свои руки, чувствуя музыку так, как не чувствовал уже год.

Кьювл улыбалась — искренне, без тени тревоги за спиной.

Они пели для маленьких людей, парящих в воздухе, — и маленькие люди слушали, и город слушал, и вся Страна Чудес слушала их так, как никогда не слушал реальный мир.

Здесь их музыка была нужна.

Здесь их услышали.