Глава 1. Чудовище

— Вэй Ин!

Лань Ванцзи нарушает запреты в очередной раз, когда выбирается к окрестностям Илина не в силах выдержать очередной поток слухов о небезысветном обитателе горы Луанцзан. Запреты давно перестали иметь форму слов или правил: они превратились в фон, в привычный шум, который больше не мог заглушить одно-единственное имя. Его имя.

Он не помнит, как миновал перевалы, как отводил взгляды заклинателей, как игнорировал предупреждения. В памяти остаётся лишь тяжесть слухов — липкая, навязчивая, не дающая дышать.

Вэй Усянь вместе с Призрачным Генералом терроризирует Илин — звучало отовсюду. Дрожащие от страха жители, обвешанные талисманами двери домов — все будто бы подтверждало это. 

Только вот не то, что он видит прямо сейчас перед собой.

В полумраке, среди камней и влажной земли, сидит человек. Не враг мира. Не чудовище. Не владыка мёртвых.

Человек.

Бледный, с залегшими глубокими тенями под глазами, он — тот самый злейший враг всего заклинательского мира — сидит неподвижно. Не моргая, не шевелясь, Чэньцин в его ладони почти не сжата. Его запястья истонченные, кожа почти прозрачная от белизны. В глазах цвета горных озер — пустота. Казалось, всю душу Вэй Усяня выели изнутри, осталась лишь оболочка. 

Ванцзи бежит к нему, падая с глухим стуком и пачкая белоснежные клановые одеяния. Вскоре он заметит, что во вмраке пещеры скрывается густая алая кровь. Что под рукавами черно-красного ханьфу — красные ручейки.

Что Вэй Усянь намного более хрупкий, чем тонкий фарфор, не ел, не спал, не контролировал. Что тьма безобразно сжирала его вены, и в моменте, когда Второй Нефрит Гусу Лань оплетает его руками, в Вэй Ине уже почти не теплилась жизнь.

Лань Ванцзи приходит в себя резко, как после удара, когда пальцы Вэй Усяня, холодные и почти невесомые, дергаются у него на рукаве. Короткий импульс воспринимается как ниточка надежды, за которую заклинатель тут же цепляется. Тело, которое еще не решило, умирать ему или нет, сейчас мечется в его руках.

— Вэй Ин… — его голос срывается, становясь слишком эмоциональным для Второго Нефрита Гусу Лань.

Ответа нет.

Только кровь. Слишком много крови для слухов о захвате Илина остатками Вэней во главе со Старейшиной Илина, слишком тихо для демонического безумия в заросшей сплетнями пещере Фумо. Ванцзи прижимает его к себе, неумело, судорожно, снова нарушая все возможные и невозможные правила. Белые ткани продолжают пропитываться алым, но ему все равно. В этот момент существует лишь один запрет, который он больше не может соблюдать: отпустить.

***

В Гусу говорят, что Лань Ванцзи привез чудовище в Облачные Глубины. Говорят не вслух — здесь вообще редко беседуют вслух. Но взгляды оказываются громче слов. Десятки лиц провожают их молча, забывая о высеченных на камне священных символах. Кто-то сжимает широкие белоснежные рукава, кто-то опускает глаза слишком поздно, кто-то, напротив, не отводит взгляд, вслушиваясь, — будто пытается запомнить, зафиксировать, убедиться: вот он, Старейшина Илина. Вот так он выглядит, когда не выпивает, не смеётся, не командует мёртвыми. Совсем не как чудовище… Он выглядит… сломанным. Слишком худой, слишком бледный, с неподвижным взглядом, который не цепляется ни за звук колокольчиков, ни за журчание воды, ни за тень листвы, щебечущей над ним. 

Две фигуры уходят.

Слишком глубоко в сердце Облачных Глубин, туда, где дорожки становятся уже, а воздух — прохладнее. Туда, где чужие шаги слышны за ли, а лишний звук воспринимается как вторжение. Цзинши встречает их привычной звонкой тишиной. Здесь не бывает посторонних. Здесь не задают вопросов. Здесь всё подчинено ясности и порядку.

Дверь задвигается.

На мгновение кажется, что мир снаружи, наконец, исчез. Взгляд Лань Ванцзи сосредоточен на Вэй Усяне, неподвижно лежащем перед ним. Его глаза широко распахнуты, но радужку давно сожрала чернота, превратив их в два стеклянных обсидиана. Два безжизненных омута, в которые заклинатель в белом ныряет всё глубже и глубже, выискивая среди Тьмы — душу. 

Хрупкое равновесие нарушают шаги, и именно в этот момент иллюзорное спокойствие трескается — за Лань Ванцзи пришли.

С самого начала он знал, что их не оставят одних. Что цзинши — не убежище, а последняя остановка перед приговором. Несколько кривых теней ложатся на бумажные перегородки, и дверь отодвигается одним резким махом.

— Ванцзи, — голос дяди звучит ровно, но под этой ровностью прячется сталь. — Совет ожидает объяснений.

За спиной Лань Цижэня Старейшины. Их взгляды холодны, внимательны, цепки. Они смотрят не на Вэй Усяня — нет, не сразу. Сначала — на Лань Ванцзи. Как на того, кто допустил ошибку. Кто привёл угрозу в священное место.

— Давайте выйдем, — Второй Нефрит Клана Лань разворачивается, закрывая своей спиной того, кто одним лишь своим присутствием осквернял Гусу. 

***

Вэй Усянь приходит в себя очень медленно. 

Сначала появляется звук, он глухой и далёкий, будто капли речной воды падают в пустую чашу. Потом запах. Чистый, терпкий, слишком знакомый. Сандал. Он преследует его по ощущениям уже очень давно. 

Сознание цепляется за это с неохотным раздражением, пробуждаясь. 

Тело отзывается болью не сразу, а постепенно. В первые секунды его окунают с головой в толщу, которая давит, ломая рёбра вдребезги. Потом приходит жжение в венах, слабое, тянущее, как если бы по ним медленно текла не кровь, а густой непроходимый яд. Дышать трудно. Каждый вдох заставляет легкие гореть, каждый выдох кажется ненужным действием. Актом издевательства над самим собой.

Он пытается пошевелиться.

Не выходит.

Пальцы не слушаются, свет давит на глазные яблоки, но очертаний нет. Он не чувствует ни ног, ни рук — только боль и холод, пронизывающий изнутри.

Он вспоминает не сразу, но память возвращается резко калейдоскопом картинок — пещера, кровь, белые одежды, чужой взволнованный голос, зовущий его.

Лань Ванцзи.

Эта мысль вызывает всплеск злости, достаточно сильный, чтобы сознание окончательно вынырнуло. Зрачки сужаются, фокусируясь.

Первое, что он видит, — чистый светлый потолок. Ни трещин, ни копоти, ни крови. Он медленно моргает, до сих неуверенный в том, что зрение снова исчезнет. Мягкий свет, льющийся из окон, окутывает его, освещая пространство. Комната кажется незнакомой, но в то же время…

Он слышит тихий шелест, затем видит надоедливые белые одежды.

— Зачем… — голос царапает горло. — Зачем ты меня сюда притащил?

Лань Ванцзи присаживается рядом. Прямая спина, сложенные на коленях руки. Он не смотрит, но Вэй Ин чувствует его присутствие кожей, как чувствуют холод воды перед тем, как коснуться глади.

— Ты был на грани смерти.

— Жаль, — слабо хмыкает Вэй Усянь, выдерживая долгую паузу, чтобы перевести дыхание. — Не получилось порадовать весь заклинательский мир.

Тишина сгущается.

— Ты не чудовище, — говорит Ванцзи наконец. — И ты не умрешь.

Вэй Ин медленно поворачивает голову. В глазах нет ни ярости, ни безумия, лишь усталость, выжженная до дна.

— Ты не имеешь права… решать…

Слова растворяются в пустоте. Сознание снова ускользает, падая в необъятную бездну. 

Сквозь последние нотки ясности до него доносится взволнованное:

— Позвольте мне пригласить лекаря, дядя!

— Пока не будет решения Совета, никакой лекарь не…

Голоса тонут. Тьма смыкается, обвивая горло ледяной чернью.

А где-то впереди уже зреет решение, которое назовут ритуалом. И от которого Вэй Усяню не позволят отказаться.