Глава 1

Родители Люки Уорда попрощались с ним у вокзала Шеффилд.

Люка не ответил.

Они даже не потрудились зайти с ним внутрь. Вместо этого они стояли перед этим громадным, мать его, писсуаром, который почему-то называется фонтаном на площади, и скулили что-то о том, что увидятся в январе, о свежем деревенском воздухе, о том, что это ему же на пользу, что дядя Имре ждёт не дождётся.

— Он мне не дядя, — прошипел Люка. — Мы вообще не родня. Я его десять лет не видел, мать вашу.

— Но, Люка...

— Признайтесь уже. Он просто чужой человек, которому вы меня сплавляете, потому что сами возиться со мной не хотите.

Отец ссутулил узкие плечи, вздохнул и затеребил свой галстук-вермишель. От его галстуков у него всегда был вид, будто он давится, — слишком тонкая петля сжимала шею так, что голова раздувалась над тощим ивовым прутом тела.

— Я больше не знаю, что с тобой делать, Люка. У меня нет сил.

— Попробуй не отправлять меня в ссылку, как какого-то грёбаного преступника!

Мать — его маленькое золотое яблочко, которая вечно говорила руками, будто лепила из воздуха бегущие волны и плывущие облака, — потянулась к нему.

— Не драматизируй, дорогой. Ты же раньше любил ферму, а там, в Долинах, такая красота...

— Если уж ссылать меня в задницу мира, могли бы выбрать Скарборо. Там хоть пляжи нормальные есть.

Губы отца сжались в тонкую чёрную чёрточку.

— Это не каникулы. Это наказание. Это воспитание. Тебе пора повзрослеть.

— Я блядь взрослый человек...

— Взрослые не угоняют мотоцикл и не разбивают его перед церковью Петра и Павла.

Люка уставился на отца. Грудь Марко Уорда вздымалась, на щеках проступал лихорадочный румянец, глаза блестели. Отец был таким: худой и ранимый, тростинка, которую сдует ветром, тихий даже в гневе. Но именно эта тишина делала его ярость такой страшной, когда он давился словами и трясся так, будто вот-вот сломается. Мать суетилась между ними, издавая те бессловесные, беспомощные звуки, которые вырывались у неё, когда она хотела рассадить их по углам, но при этом позволяла разбираться самим. Нечего было и надеяться, что Люсия Уорд вмешается и уведет этот корабль от столкновения.

Особенно когда это была её, мать её, идея — вышвырнуть его, как мусор.

Отец вздохнул, его плечи обвисли.

— У меня кончились варианты, сын. Ты не оставляешь мне выбора. Единственной альтернативой было заявление в полицию, но я ещё не готов от тебя отказаться. Мне стоило больших трудов уговорить церковь не подавать в суд. Если хочешь быть взрослым — отвечай по-взрослому. Если хочешь быть безбашенным — смирись с тем, как я спасаю твою задницу. Но если ты откажешься ехать, я ничего не смогу сделать, кроме как оставить тебя разбираться с последствиями самому.

У Люки внутри всё перевернулось, а потом сковало холодом. Угроза была прозрачнее некуда. Он отвернулся.

— Пофиг. Мне и самому нужен перерыв от вашего грёбаного бардака. Разберитесь уже сами, а? Вы просто позор. 

Он пошёл прочь от родителей, оставив их стоять под сентябрьским солнцем — как Джек Спрат* со своей женой, две булавки, воткнутые в площадь у шеффилдского вокзала и удерживающие её на месте.

— Я люблю тебя, родной! — крикнула мать. — Только теплее одевайся!

— Увидимся в январе, сын, — добавил отец.

Люка, не оборачиваясь, показал средний палец, воткнул наушники, включил The White Stripes и шагнул в тень кирпичных арок перед фасадом вокзала.

Пофиг. Раз они хотят сослать его как грёбаного каторжника и так ненавидят, что даже не соизволили довезти до Харрогейта сами, — пусть катятся к чёрту.

Посмотрим, как они запоют, если он вообще не вернется.

*Джек Спрат — это персонаж из детского стишка, который не мог есть жирное, а его жена — постное. Вместе они составляли идеально несовместимую пару, но при этом как-то уживались.