Глава __. «306 Датен-Речегорский»

Кратск - название поистине идиотское. Да и сам город, откровенно говоря, дурацкий. Я бы даже сказала придурочный. Да, с придурью такой. Но родной. Родной до боли. Каждый ларёк, каждая лавочка, каждая птичья кормушка отзываются воспоминанием - о прошлом лете, о первой встрече и забытьи. У каждого дерева здесь своя история. В этих срубах есть сердце и вены. И каждую зарю ленивое солнце встает и поливает эти насквозь прогнившие пятиэтажки мёдом с такой заботой, с какою только лишь пьяный гуляка может петь хмельную серенаду под окном своей ненаглядной. Южный ветер возвращается с широких полей и далёких лесов на родину, приносит с собою сказы о своих странствиях, ласкает волны Гнилки. И иголки-фальшивки раскидистых лиственниц. Целует насквозь прокуренные балконы, заботливо снимая паутинки с их углов. Он колыхал траву. И ветви ивы. На озере всплывала тина - так это он его взболтал. И сей несчастный полумостик, что поломала детвора - и он всплывал в воспоминаньях. И сколько тайн хранят карнизы давно заброшенных домов?

А крыши - там где признавались

Кому-то, или в пустоту,

Закатами где любовались,

Опять влюбляясь в простоту?

За гаражами целовались,

Смотря в ночную пустоту...

И там же в щепки напивались,

Не просыхая по утру...

Где пробовали сигареты - порой, одну на четверых.

И даже если бросишь -

Дым все равно вокруг витает,

О ком-то мне напоминает...

Но нам уже пора прощаться,

И я не буду вспоминать.

Но и не буду отвлекаться -

Мне есть еще, что рассказать:

Я видела во сне заборы,

Все фонари и светофоры!..

Нет, не хочу я забывать.

Я помню все мгновенья того лета. Мои разноцветные носки помню. И остановку «6-й Квартал» где почти каждый день я ждала свой заветный 306 автобус «Датен-Речегорский». И сам автобус тоже помню. Зелено-белый с длинной полосой. И помню я тот дальний тронный зал - четыре места в ряд. А нас как раз четыре.

Ну, в общем, не счесть уже сколько тем старым кожаным сиденьям пришлось повидать разлитого пива, а салону - брошенных окурков.

И помню, как однажды встретился мне странный мужичок на той проклятой остановке. Я тут спокойно жду автобус, а он - лохматый и косматый - нагло схватил меня за руку - такой вот беспардонный хиромант. Он мне сказал, что я - душа лесная, и просто так не успокоюсь. И что придется мне искать свое заветное мгновенье... А после клянчил сигаретку. А я ему: «Дядь, не курю!». И показательно вывернула карманы - из правого выпала лишь зажигалка. Я поджигала ей не сигареты - я свечи жгла. И нити. А зажигалка то была бензиновая. Дареная. Моей любимой Ляпис. Не помню уж, за что мы так ее прозвали. Не суть важна, важно лишь то, что для меня она навсегда останется Жанной. Жанной, которую не носят на руках. И живет она не на улице Роз, а на улице Лжи. Но взгляд ее мне никогда не соврёт, как бы не прятался он за пышными ресницами, плотно зашпаклёванными тушью. Ведь в уголках ее кошачьих глазок мерцают слезки, а не блёстки. Едва заметные, но я их вижу. Мы венами срослись, и хоть течёт в нас одна кровь, и сотканы мы из одних волокон, я - товарищ май, она - забытье ноября. Она мне не соврёт - соврали ей. Но можно ли соврать тому, кто никому не верит? Как оказалось - да.

...

Что мне еще рассказать об этом городе? О том, как грохотает он посередине и делится на два? Чертою дроби поперёк него течёт стальная речка. И ходят по ее течению электросуда. И по утрам проносится по ней железный угорь, проглатывая обывателей, стоящих на плоту. А вечером плывёт обратно, выплёвывая их остатки по пути.

С одного берега на другой ведёт каменная переправа - низкие перила, крашенные в сотый слой, и облетевшая с них краска, валявшаяся под ногами. Но какие с этого моста видны закаты, под стук колес, под ветра вой...

Не помню, сколько лет прошло, но как-то на мосту заметила я интересного парнишку. Лил дождь из кошек и собак, а он сидел, свесив ножки меж перил, и болтал ими, как первоклассник за обедом, смотря на приходящие и отбывающие поезда. С его волос уже стекали реки, а ему - хоть бы хны. Я ничего не говорила, просто молча села рядом. На грязный и мокрый асфальт. И ножки меж перил. С коленок капельки текли ручьями, я просто смотрю вдаль. Мой братец по несчастью (а вот и нет, вполне по счастью!) заметил меня не сразу. Он обернулся медленно. Одна капля упала с его острого носа. Темные глаза - две черных дыры, непонятно, где зрачок, а где - радужка?

-Ты любишь поезда? - он спросил так медленно и томно.

Я не ответила. Он смотрел на меня, я на него. Потом мы оба смотрели вдаль. Немного поболтав ногами, он сам себе ответил:

-А я люблю. Как думаешь, кто-то сможет отвести тебя туда, где летний легкий закат кокетливо сгущается розовой сахарной ватой, еще тепло, но пахнет битыми упавшими яблоками. И непонятная птичка поет свою витьеватую песню? А поезд сможет.

Представились друг другу мы чужими именами. Я это знала. А еще знала, что живет он в Режне, а не где-то там у черта на куличках. На куличках этих самых жила моя бабушка. Так и помню, станция называлась Сырт. Название еще тупее Кратска, отвечаю.

Бабушка в нас с Жанной души не чаяла. И в двух своих котах - Клюне и Парсеке. Теперь оба живут у Матери на ее пропитой совести. Страшно мне за них, знаете ли... Что там ее извечные собутыльники учинить могут? Вот и я без понятия. Тяжко...

Клюню помню я еще котёночком. Маленьким таким, трёхцветным, с глазками - двумя сверкающими изумрудиками. Грудка белая, морда черная, как у трубочиста, а пятки рыжие. Говорят, трёхцветные коты приносят удачу. Так везенья у нее не отбавлять. Как должна фортуна так распорядиться, чтобы будучи котёнком мелким в ведре не утонуть в деревне? Так вот, ей повезло - рука соседки дрогнула такую красоту топить, решила просто от нее в «хорошие руки» избавиться. А бабушка моя - божий одуванчик - всех уличных котов покормит, всех бедняжек приласкает. А для нее что люди, что коты - всех одинаково и безнадёжно сильно любит. Помню, летом в детстве меня солнышко разморит после вкусного борща, так я прямо за столом у бабушки на коленях задремать могла. Так на одной коленке у нее моя кудрявая макушка, а на другой - Клюня или Парсек, и обоих нас она гладит: меня по волосам, кота - по шерсти.

Парсек котом был необычным. Темнее космоса, чернее черных дыр. За это его Парсеком и обозначили. Котом он был до жути своенравным и, в отличие от Клюни, кому попало в руки не давался. Только бабушку признавал. Ну и со мной потом сроднился.

Вот Лоре Парсек бы понравился. Такой же уникальный и космический. Лора же космической была не только от любви к астрономии, а по определению. Таких, как она, встретишь нечасто. Натура исключительная. Как и этот злосчастный город, ее нутро разделено на два. На две извечно враждующие части. Да, у всех у нас внутри два волка, и выбирай, кого кормить... Она же никого не выбирала. И никого не обделяла. В ней два сосуда: кровь и перекись. Кровь у нее бурлящая, молодая, и дрейфуют в ней необузданные чувства и желания. А перекись стерильна и чиста, и столь же идеальна, как она. Ответственна и непоколебима. И разделены они тончайшим слоем битого стекла. Не тронь, ведь разобьешь, и зашипят кипящие моря, поднимуться, как горы, волны... А он не пощадил, разбил...

И может, это ей и нужно было - столкнуть враждующие стороны, начать сей внутренний конфликт, чтоб только он быстрей решился. Да, время раздирать и время сшивать давно настало. А может, ничего и не случилось? И чувства все остались под замком? А может быть, вовсе забылись?..

Уже вон звёзды освещают Датенский район. А Речегорский обделяют. А, нет, скорее защищают, чтоб не заглядывал с небес никто. Как говорят, рифмовка Речегорска появилась раньше города, потом перекомпоновалась в нечто поприличней. Ведь нет тут гор, одна речушка Гнилка. Ну и вдали еще холмы.

Там было мое место единения с природой. Наш с Джанет Эден.

Джанет - фамилия, Киба - имя, так она мне говорила. Но думала, я ей поверю? Верно, тогда на каждое ее слово я уповала как на сущую истину. Тогда я ей пообещала - ее я не забуду никогда. Как мне забыть? Я помню ее вкус - она была как лес, и пахла лесом, издалеко напоминала раскидистую ель. Помню ее почти черные волосы, смуглую кожу... Ее забавные пилотские очки, которые она всегда носила, не снимая. Я помню каждое с ней наше место, и всякую таинственную встречу «на кресте»... А я ведь правда не забуду.

И хоть я не забыла, давно ее уж отпустила. Но в своей руке я все еще чувствую руку той, чей образ не стереть, не позабыв. Как только начинаю отпускать - она сожмет сильнее. Сквозь мои вены просочиться ее кровь. Впитается в ее бинты. Но ей будет уже не больно. А мне в грудь вкручивает винт. Я не могу забыть, я не могу простить... Зачем она опять в моих воспоминаниях? Обрывчато и расплывчато я вновь идеализирую ее рассеянный портрет: ярко красная помада, светлые волосы и светло-серые прекрасные глаза, в которых отражалась вся вселенная... Зачем?

***

Темнеет. Пахнет лесом. Этой особой смесью аромата сигарет и свежих, еще тёплых пирожков. Я обошла уже пол города всего за пол часа. Здесь видно звезды, в отличие от многих крупных городов. А вот мой дом - обрюзгший, облетевший. Когда-то нежно розовый, сейчас - магнитно серый. И синие балконы - особая черта этого города. В нём целых девять этажей, что редкость. В нем ничего почти не изменилось, да только он сильнее обветшал. И обнищал изрядно. Всегда в нем жили мерзкие гнилые люди. И всяк сюда входящий приносил гнильцу. И каждый угол здесь облюбовала мерзопакостная плесень. В подъезде пахло сыростью, мочой, сигаретами и сгнившим мусором. И дух его, и тело - все сплошная грязь.

Мне интересно, она еще жива? Как я могу так мерзко относиться к ней? По крайней мере, не мерзее, чем она ко мне. Мерзее всего то, что каким бы она не была человеком, я все равно люблю ее.

И я берусь за ручку двери,

О, здесь уже сменили домофон...

Другой рукой я жму «семь, девять».

Нет, больше не войти мне в этот дом.

(Быть может, только с топором?)