Гламур

Карие глаза опалил неистовый свет, отчего зрачок как-то бешено сузился, колко сжавшись. От резкого всплеска ярких ламп тусклый оттенок кожи чуть порозовел, раны на губых стали более уродливы на пылком свету. Лицо сморщилось, голова предвзято загудела. Бред вокруг показался ещё более ошеломительным; крайность в мутном изображении действительности пугала.

Безмолвный силуэт, неуклюже навалившись на стол, задев руками небольшую стопку бумаг подле, чуть двинулся будто в лихорадке. Роняя медленно протяжный, чуть неестественный от приторности голоса, вдох, тело грубо дотронулось до осязаемого предмета: рука схватила небольшую стопку детских рисунков, с особой осторожностью собранных и туго перевязанных тускло-зелёной лентой. Безразлично взглянув на разноцветные неровные каракули, отчужденный человек бросил их на пол. Безмятежно он поправил свой белый халат, на котором затвердевшей грязью виднелись засаленные пятна.

— Дазай, ты издеваешься? — дотошно раздался знакомый голос по всему помещению гулким эхо.

Взволнованные нотки тронули чужую хладнокровность.

— Я всё утро не мог понять где ты, а в итоге нахожу тебя здесь! — кажется кто-то нервно встряхнул головой, поправив очки. — Что за безрассудство!

Рьяной вдох, усмешка.

Нарушитель трепетного сна дерзко дёрнул парня за волосы, что грязными локонами стекали по шее. Только пару минут разделяли фатальные сути. Послушно поднялась голова, а холодный взгляд упал на испуганные черты.

Раздался тихий вопль и негодующий Осаму игриво улыбнулся этому крику. На столе, прямо под головой парня, лежал шприц. Инсулиновый шприц с желтоватой жидкостью. Чуть поодаль непринуждённо лежала склянка с заурядной этикеткой на слегка изорванной бумаге: C₂*H**NO*.

Героин безмолвно удушающий и трепетно возносящий всё подле. Это бездарное и глубоко безнравственное творение человека лишь усугубляет его ничтожность. Стоит только коснуться кожи, стоит чуть зажать кривые пальцы, а кровь уже закипает, бросается куда-то и будто на мгновение исчезает. Минутное блаженство. Эти тихие ласки огреха человека поглощают всё: горе, заботы и даже само время... Забывается каждая ненастная деталь сложной пьес, разум расплывается по невесомости. С губ стон, в глазах лишь пустота — всё тело, будто в один момент превратилось в мёртвую статую, однако нежные, почти элегантные, ноты отделившейся беды побуждают невероятный резонанс: всё оживает, но медленно, прекрасно... Временами мне кажется, что вся наша жизнь — череда введённого героина, тысяча инсулиновых шприцов и немых надежд во власти тщедушного наркотика.

Один человек пожелал своим друзьям не деградировать. Ах, знали бы вы, как мне хотелось ответить: человек не избежит сущности, не избежит тех недуг, которые ему присущи с самого начала его пути. Мы просто никто. Просто подобие наркотического предвзятого коварства в чужих венах.

Он вздохнул. Мозг мерзко и подло что-то вязко ему говорил, но он не понимал, клонило в лёгкое забытье. Хочется ещё минуту. Только минуту. Только минуту... Одну жалкую минуту...

Осаму лениво оглянулся вокруг: каламбур на лице Куникиды вынудил издать смешок: этот идиот в недоумении кривил лицо, поднимая брови, опуская веки. Губы его изогнулись в тонкую полоску, что ярко и почти ненавистно нависла на его тучной гримасе.

— Ты идиот. И ты знаешь это.