Глаголом жги… невежество людей
Alexander Rottensteiner
https://t.me/EvilAnalyst
Итак, наше маленькое сообщество дожило до того, что у его содержания, довольно-таки внезапно и неожиданно для авторов, возник акт. И этот акт мы определим через измерение «идеологических последствий». И хотя прямая "референция" на наши тексты отсутствует в содержании "материала", на который мы, уже свою очередь, прямо ссылаемся, имеется достаточно "аллюзивных" признаков, чтобы сделать заключение о его "достаточных основаниях". И потому сам этот текст будет "спрошен" - как референт.
Сам текст - даже после второго прочтения - оставляет ощущение глубокого недоумения и даже - смущения. И несмотря на то, что характер нашей позиции определён довольно-таки номенклатурно и тенденциозно (но об этом - позже), мы, пойдём вопреки определения невроза навязчивости: как того, кто «удерживает» тревогу Другого, - но выберем стратегию конфронтации.
Начнём мы, пожалуй, с конца - и далее вверх по тексту, разбирая тезисы автора. «Методика» эта - по аналогии с толкованием сновидений - нацелена на то, чтобы установить иной порядок связи, нежели «кажимость» сновидческого нарратива буквального содержания. Но делать это, согласно «канону», мы будем частично и в «индивидуальном» порядке - отдаваясь ходу «свободных ассоциаций».
Продиктован подобный «ответ», прежде всего, обстоятельством «нарушением» коллегиального «статуса-кво», который, ещё со времен Фрейда, можно сформулировать следующим образом: «распри» внутри аналитического сообщества, дискурса, могут решаться лишь психоаналитическими средствами; «отступничество» - на иные позиции и в иные области «знания» - по «природе" и структурному «духу» организации чуждые аналитическому, что произвольно вмешиваются в аналитическое знание, - подвергаются своего рода «остракизму» (а-ля Юнг и Адлер).
И раз в данном тексте присутствует ссылка на авторитет мэтра в качестве «достаточного основания», инструмента для бичевания, мы, в свою очередь, попробуем продемонстрировать тупиковость подобной, в достаточной мере - «огульной» и не аккуратной, эксплуатации знания в качестве «сподручного», - что переводит в статус забвения «бытия» в «сущем».
Итак, приступим.
Прежде всего, абрис текста явно - его как риторические средства, так и интонация (попытка дать ответ на ещё незаданный вопрос) - говорит для уха аналитика о работе «принципа удовольствия»: т.е. воспроизведение готовых форм уже с заранее «кем-то проговоренных позиций». «Холостой ход», «машинальная прокрутка» которых лишь старается (по меткому выражению участника семинара «Наука и истина») «завалить кирпичами» знания зияние своего симптома в измерении «желания Другого». И ведь неслучайно, что репрезентацией такого положением дел является и сам текст.
«…из которого можно извлечь некий «полезный плод», который оправдал бы вызывающее поведение аналитика.»
«…впечатление, словно сталкиваешься с непризнанным произведением искусства, которое сделано на высоком уровне, но не понятно зачем.»
Одно из «определений» желания, данного метром, - это, с одной стороны, нечто такое, что по своей манере отправления «действия» являет собой сугубую избыточность в отношение в предзаданных рамок «требования»: говоря иначе, «преданность» делу метонимического скольжения до предела «обратной связи» публики (пример - толкование сна об «Инъекции Ирме», в котором Фрейд не до конца уверен, «чисто ли его аналитическое вмешательство» с точки зрения медицинской общественности, идентификация с которой представлена с персоналиях Отто и других лиц). В другой же - сама «ненормированность наслаждения в адресации к Другому», является своего рода «критерием» успешного, достаточно глубокого проникновения «жала» аналитического вмешательства в структуру обсессивного субъекта. Вмешательства, из которого субъект выносит «заражённость» объектом а его структуры и сообразующиеся в связи с этим acting out'ы. Которые, опять же, на уровне «ответа» требованию Другого выступают метонимическими действиями, стоящими по ту сторону способов «реализации» этого требования в перспективе evlogia.
Следовательно, если субъект навязчивости «до сих пор» обретается в «пенатах» университетского дискурса, то его «идентификация» с ним вторит требованию университета предоставить «ясный, понятный» продукт - на уровне целей, намерений, «обоснований» диссертационной работы, статьи et cetera. И даже если эта «ясность» обретает вид нехватки, мэтра, нам надлежит отделять «мух от котлет» через фигуру жижековской деконструкции: простите, сударь, бред ревности параноика - это одно, а «неверное» поведение его жены - совершенно другое; как говорят одесситы - две большие разницы. Но ещё немного о хитросплетениях дискурса университета - несколько позже.
В отмеченной цитате - наш комментарий улавливает отсылку на один из эпизодов «ликбеза», в котором ответом на вопрос о статусе письма Марселя Пруста, его акта, - служило забвение последнего, хотя частотность упоминания его имени среди пантеона «великих писателей», несколько противоречит самому факту того, что его «не читают». Если сопоставить помянутую «признанную не признанность» Пруста - в «намерении», по аналогии со словами метра, облечить «местячковость» наших невнятных экзерсисов - то оно со свистом, как фанера над Парижем, летит не в 10-ку, а - в молоко. Поскольку сам факт опубликования этого памфлетного текста является реактивным образованием - по отношением к нашим - это раз. Два - это промах в попытке спрятаться «под юбкой» вящего достоинства метра. Потому как если последний и «ворчит» на попытку «утопиться» в содержании высказывания - только бы не иметь дело с «фаллосом» или актом, - то не по той причине, что кто-то якобы «жонглирует терминами», но по той - что невротик, теряя перспективу «Идеала-Я», неустанно стагнирует в своей прокрастинации и либо ничего не делает, занимаясь дискурсивным пожиранием тревоги Другого, либо пишет «в стол» - бесконечно отодвигая момент предоставления собственной нехватки. Другими словами, нам как раз и ниспосылается упрёк в том, что нам якобы чего-то не хватает. То есть мы констатируем «инверсию» интенции мэтра - что как раз и характерно для университетского дискурса.
Перейдём к упрёку «жонглирования терминов».
«Поэтому сама ставка на «овладение терминологией» с последующей впечатляющей демонстрацией, которая больше напоминает знаменитый спор о размерах, уводит куда-то за пределы желания аналитика.»
Во-первых, мы уже можем отметить далеко не «аналитическое невежество» в подобных пассажах. Речь-то как раз идёт не о терминах, а задействовании означающих, их батарейной трассировки. Сама по себе частотность таких нападок, их однообразность, говорит нам о многом: о том, пренебрежение символическим порядком, в котором «одно означающие - представляет субъект для всех прочих», аналогично истерическому «Penisneid». А именно: отрицанию символического, в котором функционирует Идеал-Я - дабы отодвинуть момент отвержения отцовской инстанцией преподносимого истеричкой наслаждения для поддержания того, чего ему «не надо бы».
Апелляция к «знаменитому спору» - как тому, что, якобы уводит за «пределы желания аналитика» - вопиющее недоразумение. Именно для истерички, в пору своей «идентификации с объектом», становится невыносимым её собственное заблуждение: воображаемый коррелятив фаллоса - пенис, - в пору её отрицания измерения символического, «возвращает» ей вытесненные следствия её желания. Мужское сообщество, гомосексуальная логика функционирования которого так «амбивалентна», через «любоненависть», сказывается на её бытии, - «напоминает» ей о «неравновесности» сексуационных процедур в измерении «признания Другого». Более того, пресловутая «фаллическая» стадия эдипа у девочки - это тот самый «пункт», об который споткнулись аналитики «первой формации» (Кляйн, Хорни, Джонc etc), включая самого Фрейда. Пункт, который, по определению метра, Фрейд обнаруживает в измерении акта истерички: она "делает" речью то, что «мужчина должен был бы делать с ней самой» - как объекта акта высказывания. «Споры» вокруг «фаллицизма» - opus dei нивы аналитической теории, в русло которой Лакан так диалектически превосходно вводит RSI-схему, показывая, как у его коллег «дела с фаллосом» обстоят не очень. Метр же, в труде об «исчезающей» теории, - посвящает этой теме одно из самых сложных размышлений в разделе «Жижек», а именно: анализу «сильных и слабых» связей, в котором он намечает контуры теории связей «иного порядка», сложность которых крайне требовательна к теоретической планке исследователя (например, лакановские матемы) и которые как раз и «нацелены» на самые сложные «топологические» фигуры «материи» в своём осмыслении, что воплощаются в таких «банальных» объектах, как пресловутая «пустотность вазочки», что «иногда может быть заполнена».
Следующий вопрос - каким образом определяется «ставочность»? Строго говоря, «ставка» - есть ничто иное, как акт высказывания. Нечто изначальное утраченное, чему требуется восполнение на уровне содержания высказывания - то, к чему «необходимо стремиться». Имеется ли нечто подобное, скажем, в тех же наших текстах (но не только)? Вопрос риторический. Но и есть очередная "разница", упускаемая автором. Если он и претендовал на какой-либо попрёк, то восходит он к наблюдению Лакана над состоянием актуальной ему теоретической картины: "беготня" означающих, что создают впечатление психотической манеры производить высказывание - вот именно то, что можно "приписать" и "вменить" тому или иному аналитическому знания как симптом стагнации его производства. Но - никак не довольно "школярского" уровня обвинение в "интеллектуализме" со стороны психологов - на который жаловался Лакан: будто такого рода "аргумент" дезавуирует ту сложную настоятельность, что сама бросается в глаза для хоть сколько-нибудь чуткого взгляда. И, с другой стороны, а чем же ещё надлежит пользоваться, как не "сокровищницей означающих" собственной дисциплины...? Языком "здравого смысла", бытовыми рассуждениями? Очень нелепо.
Далее.
И заметьте, что именно на этой скандализации держится феномен переноса: если аналитик не ведёт себя, скажем так, «вызывающе», и не пытается своей речью или текстами причинить слушающей его публике ту самую «невыносимость», которая заставила бы её с одной стороны слушать, а с другой желать аналитику смерти, - то он может быть образцовым носителем психоаналитического знания, но перенос на себя он скорее не образует.
Первый приходящий вопрос в голову: откуда автору известно, что именно конкретно вызывает перенос аудитории? Здесь мы наблюдаем смешивание, неразличение двух отличных друг от друга логик, производных от расщепления означающего, что выражается в «похеренности» структурного принципа лакановской «внутренней восьмёрки». Говоря грубо, если Фрейд учреждает перенос «на себя и становится его заложником» у широкой общественности, говоря о переносе у этой самой аудитории аналогично «кабинетному переносу», то в этом спрямлении как раз и угадывается Лаканом (а в след за ним - и мэтром) расщепление означающего. Расщепление, по ту сторону которого имеется остаток, не поддающийся анализу, но и, - вместе с тем, - благодаря которому анализ так «эффективно» производит «предсказываемые» им эффекты. Остаток, место которого и надлежит занять аналитику в качестве «агента» - согласно соответствующей записи «дискурса аналитика». То есть продуктом этого смешивания выступает «склееность», отождествление отдельного желающего субъекта с аналитическим дискурсом как таковым. Сам по себе акцент на личности аналитика как того, кто «вызывает перенос» - скажем так, сомнительное толкование. Если уже сам Фрейд «как тело и объект» падает «жертвой» учрежденного им переноса, то обретает он такой статус «отброса» в качестве "тела" именно потому, что тело «аналитика» само по себе уже не играет никакой роли и возвращено оно может быть только на уровне означающего. Следовательно, «персонификация» фигуры аналитика - в лучшем случае, «повод для переноса» в «индивидуальном» невротическом страдании, что является «эпифеноменом структуры языка». Аналитик же - может претендовать только на статус представителя аналитического дискурса, воплощая собой, например, своё имя собственное как означающее, что отсылает к «батарее», кружащей по конкретной траектории около объекта-причины желания.
Сама по себе дефиниция, данная метром «желанию аналитика» - никак не может выступать в качестве буквально понятого, «готового к использованию» концепта. Не только потому, что заданная тематика носит все черты «предварительности» - так сказать, находится в «разработке»; - не только потому, что сама по себе попытка артикулировать «сущность» желания аналитика заведомо обречена «удачный провал» в силу «невозможности» бытия аналитиком. Но и ещё - в связи с другим, более «весомым» обстоятельством, - что в более широком контексте было намечено ещё Кьеркегором или Ницше. Говоря иносказательно, когда Заратустра провозвещает зверятам о своём открытии «возвращения того же самого», не стоит уподобляться этим самым зверятам и распевать «тягчайшую мысль» на манер уличной песенки шарманщика, становясь заложником «малого круга». Прежде всего, надлежит аккуратное толкование каждого отдельного эксцесса продумывания таких сложных концептов, как упомянутое «желание аналитика», - как по отдельности, так в «генеалогической» связи с изначально прописанной «структурной невозможностью». Иначе - песенка о «повторении того же самого» будет находится в «путах» малого круга и не иметь доступа и средств «прохода» на уровень круга большого. То есть заходя в область таких «тонких» материй, мы должны придерживаться (политического и историчностного измерений) «актуального контекста» совокупности высказываний на их счёт - чтобы что-либо извлечь, только лишь «претендуя» на статус знания. Само по себе «увольнение» упомянутых измерений - раздувает из конкретного прочтения желания аналитика гипостаз метафизического идеализма, который и выступает «внешним» средством, приложимым к анализу всякого «непонятного высказывания».
Сделаем ещё один шаг. Нас очень сильно беспокоит «сбрасывание в общий мешок» желания аналитика явлений совсем различного плана.
Анализирование же всегда «идёт следом» за этим вполне агрессивным желанием как его компенсаторное дополнение, без которого мы сам анализ со времён Фрейда не мыслим.
И в этой агрессии, на самом деле, содержится нечто глубоко невежественное, что и делает аналитика такой двусмысленной фигурой.
Пройдемся по порядку.
1) «Агрессивность» как таковая - феномен, присутствующий в «стадии зеркала» в диалектике «диктата» воображаемых отношений. Именно как компонент расщепления между - интроекцией «идеальной формы» в отчуждающей идентификации Идеала-Я (что позволяет субъекту «овладеть» преждевременностью дообъектного созревания либидо) и проекцией этого целостного образа Я-идеального на маленького другого (в качестве доступа к объекту). «Внутри дуальности» воображаемых отношений, измерение агрессии сказывается как компонент агрессивного соперничества с идеальным образом, который, в силу уже обнаружения вторичного, «не одной только целостности в себе», проистекает из утраченного первичного нарциссизма. Утраты именно самого драгоценного, никогда не существующего объекта полного удовлетворения, на месте которого и образуется пресловутая «дыра».
2) Упомянутое невежество - ничто иное, как «незнание» аналитика. Только вот незнание это - двоякого рода.
Во-первых, автор цитируемого нами текста, очень горазд «знать», с какой субъективной структурой ему пришлось столкнуться, бравурно и щедро «диагностируя» «обсессиков и истеричек», лишь по фрагментировано доступному материалу. Не говоря уже о том, что дидактические предписания лакановской клиники (даже в поле публичного высказывания), рекомендуют говорить о структуре субъекта только в «завершающих этапах» анализа - когда она сама становится «очевидной» анализируемому субъекту и становится своего рода «позитивной» тавтологией. Но если же мы и говорим о «невротике» или «истеричке» - то это происходит только по отношению к гетерогенности поля высказывания: для «поперечных срезов» и выделения его, высказывания, функций. Характеристика высказываний, как «истерических» или «обсессивных» в публичном поле - метафоризация, «фигуративный инструментарий», замещения «клинического высказывания». В котором, в свою очередь, уже идёт метонимическое соотношение означающих невротических структур и о котором надлежит говорить именно сообразуясь с «вящей чистотой» клинической дидактики, обозначенной выше. Уже очередная «неразличимость разных разниц» - говорит не в пользу «критической аргументации» препарируемого текста.
Во-вторых, метром было сказано ориентировочно следующее: «Что аналитик вынужден следовать в ногу с тем знанием, наличие которого ему претит». Или чуть ли не буквальным настоянием Лакана о широкой эрудированности аналитика - для ориентировки в том, материале, с которым к нему приходит анализант?
Недоразумение, порождённое «превратным употреблением» «вкусной аналогии» фигуры Сократа и аналитика, данного Лаканом к собственному неудовольствию - это тот принципиальный момент, когда Лакан совершает вмешательство на уровне акта через демонстрацию отказа дальнейшего «удовлетворения» публики в задействовании этого сравнения.
Жест «отказа» в удовлетворении (или абстиненции) - это «осевой механизм» аналитического дискурса, что «сам собой» соблазняет и вызывает перенос и дальнейшее продвижения к пределам и тупикам сексуации субъекта. Как раз-таки Фрейд отказал общественности в её «наивности» и очевидности восприятия ею психоанализа.
3) «компенсаторное дополнение» - уже в «судьбах влечений» - определяется Фрейдом как реактивное образование по отношению к анально-садистическому влечению в категориях «добрых намерений» и иных «благотворительных» инициатив. Само по себе это образование - влечением не является, а "образуется" в топическом смысле в регионе "Я" - как прибежище этих симптоматичных компромиссов неосознаваемого удовлетворения.
«Застревание» же этого влечения - продукт «утраченной генитальности», никогда ранее не обретённой стадии невроза навязчивости, «барахтанье» на ниве которой и отмечает тупик «второй сексуации» "до анализа". Аналитик же собой являет сексуацию совсем иного типа - обретаемого им в ходе собственного анализа. Как может аналитик «руководствоваться» тем типом сексуации, с которого он начинает свой анализ, будучи аналитиком ещё не являясь…? Непонятно.
Полагаем, в качестве резюме этих трёх пунктов можно вынести интерпретацию. Образ психоаналитика, описанный в комментируемом тексте - это агрессивное, соперничающее «следование» за воображаемой целостностью мэтра, нехватка которого «компенсируются» паранойяльными нападками на вездесущих «недоаналитиков» - как если бы те не «соответствовали» целостности его образа, но и - образа самого автора.
И на десерт. Нами неоднократно было замечено, что автор часто борцунствует с истиной - как если бы та представляла «тотальную угрозу». Мы помалкивали до поры до времени, руководствуясь коллегиальной дружественностью и снисходительностью к "персональным" обстоятельствам отправления симптома. Пока не настал наш через попасть в «жернова» борьбы с истиной.
По этическому воззванию Лакана: аналитик - это тот, кто оставляет субъекта дергаться на крючке истины и кто представляется для него не более чем марионеткой, - что и приводит последнего в анализ. Мало сказать, что борьба с истиной - сама является истиной, которая - в «повторяемости» всегда ищет «нечистое намерение», параллельно увольняя измерение повторения, которое и оборачивается «возвращением вытесненного»:
На деле вопрос всегда в том, какое знание возводится здесь в закон. Когда это обнаруживается, может оказаться, что ситуация изменилась. Знание, увиденное другими глазами, понижается в ранг симптома. И тогда является истина.
За истину, конечно, сражаются, но причиной тому ее связь с Реальным. Однако то, что это происходит, куда маловажнее того, что это производит. Эффект истины
— это пропажа знания. Эта пропажа и обусловливает скорейшее возобновление производства.
Но впечатляет поистине грандиозных масштабов искажение, что выражается в определении понятия «интеллектуал». Определении, которое, строго говоря, довольно ясно прописывается метром и «смысл» которого так безжалостно уплощается, обретает все черты именно того, против кого автор якобы выступает.
Так, скажем, определение, даваемое метром фигуре интеллектуала, примерно следующее: это тот, кто настаивает на алармисткой «важности» заявляемой угрозы до того, как будут сформулированы теоретические тезисы; и, зачастую, с полным отказом в их формулировке в угоду морализатроской интенции нападок интеллектуала на аналитика; нападок, содержащим упрёк в работе последнего на "общее дело с системой" - биополитической работе над нормализации субъекта. Относится ли подобное определение в специфике наших текстов? Вновь - ответа на этот вопроса нет.
Мы видим, сколько «важных звеньев» мэтра было отброшено автором, когда им была предпринята попытка «изобличить» интеллектуализм аналитика как нечто невротически порочное. Настаивающий на себе вопрос - того же плана, что и был нами задан ранее - от чего автор отталкивается, когда так залихватски рядит «аналитика» и тех, кто идёт «мимо кассы»? Явно, что само это упущение - несообразность духу и букве мэтра - красноречиво говорит, что мэтр им «похерен» - привнесён в жертву чему-то иному. Недостаточно стать глашатаем хоть трижды признанной той или иной фигуры, чтобы, от её имени, "шаховать" инициативы «не дорастающие» до её уровня. В пору задаться вопросом, какого рода позиция занимается в отношении признанности к тому или иному лицу, что вносит торможение в публичное поле собственным теоретическим вмешательством. Как отношение - к желанию Другого.