"Гимн Земле" to Major Tom

Странная вещь эти суммы слагаемых. Особенно когда не в арифметике.

Если к выдающемуся тексту добавить плохую музыку — текст особо не испортится, а музыка сама по себе ничего не приобретет. Так и будут жить врозь-порознь, как до всего.

А вот если к выдающейся музыке добавить (нужное подставить) текст — может получиться уникальное произведение, совершенно выходящее за рамки намерений поэта и композитора. Не всегда, конечно, может. Но когда получается — не спутаешь ни с чем.

Вот, к примеру, Добронравов, Николай Николаевич.

Практически любыми своими словами — из тех, что "слова Николая Добронравова" — указанный автор иллюстрирует известную пометку Уинстона Черчилля на полях речи: "Аргумент слаб, усилить голосом". Построения ряда "Никогда у неба не бывало / Глаз такой влюблённой синевы", "Соловей голосит, все мне чудится, / что крещенье Руси снова сбудется" и тысячи их — могли бы стать непременными спутниками творчества Добронравова, когда бы они не составляли саму сущность творческого метода знаменитого поэта-песенника. Однако, усилясь голосами Магомаева, Кобзона, Лещенко, Кристалинской, Руденко, хора Попова и опять же you name it — они на долгие десятилетия отливаются в граните. Вполне добронравовский — по сути своей — образ, если что.

Разумеется, усиливать и отливать, если мы говорим о словах Добронравова, было бы ровным счётом нечего — когда бы не Александра Николаевна Пахмутова. Благодаря которой — например — строчка "теплая кровиночка моя Земля" и сопутствующий ей "Гимн Земле" (1975) выходят на уровень, от способностей автора слов отстоящий парсеков на сто.

Кто хочет про "Гимн Земле" как таковой — и про то, чем это он такой особенный, — смело мотайте на главку вперёд.

* * *

Потому что жанр, который можно назвать "советским космическим гимном", вполне заслуживает отдельного разговора. Здесь же, вовсе не претендуя на полноту контекста — просто пара примеров, характерных и совершенно разных.

Вот "Я Земля" Вано Мурадели на стихи Евгения Долматовского — вполне типичный представитель жанра. Хоть и минорное, но сытенькое маршевое бодрячество: "Я Земля, я своих провожаю питомцев..." — "Долетим мы до самого солнца и домой возвратимся скорей". Приказ: "долетите" — и "есть долететь!", никакого иного взаимодействия не предполагается. И то сказать: место рождения — саундтрек фильма под названием "Мечте навстречу", 1963 год, ещё все космонавты живы, даже не слетавший Григорий Нелюбов. Горевать не о ком — и, значит, не о чем. Типичное советское произведение, не худшее совсем.

Но если вспомнишь Мурадели — не обойдешься без Шостаковича. Обычного русского гения, который вышел на космическую тему задолго до того, как сама тема сколько-нибудь внятно дала о себе знать. "Родина слышит" на слова того же Долматовского — аж 1950 год, первая вещь из, казалось бы, проходной сюиты на четыре долматовских стиха: гладеньких, крепеньких как боровички, ни единой неровности — ну и хватит о поэзии. Музыка же — то ли, как заметила Софья Хентова, "Песня веденецкого гостя" приобрела у Дм.Дм. "иной образный смысл". То ли — по наблюдениям Михаила Друскина, Александра Гиршовича et al. — Шостакович в очередной раз переупаковал "Коль славен наш Господь в Сионе" Дмитрия Бортнянского, знаменитейший духовный гимн на стихи какого-то Хераскова. В очередной — потому что припев уже разбиравшейся нами ранее "Песни мира" (1948) мелодически абсолютно такой же, только в форм-факторе марша.

Из всего вместе, однако, получился гениальный — и в прямом смысле старательский — вальсок: 9/8, раз-два-три, ум-ца-ца, ум-ца-ца... А десятью годами позже эту песню, товарищи Митрофановы, Гагарин спел в космосе ("Заправлены в планшеты..." Фельцмана — Войновича, кстати, там тоже звучало, тут товарищ Дынин не врет — но уже в исполнении Германа Титова, космонавта номер два). И уже по одному этому факту старая песня Шоста, перекодировавшись раз и навсегда, оказалась о — ну да, о новом главном. О том, как из неба и облаков, где пролетает сын, этот самый космос — добывается. В грамм добыча, в годы — труды, воистину. Результат — абсолютная классика и позывные Всесоюзного радио на многие годы вперед.

* * *

Однако, "Гимн Земле" Пахмутовой и Добронравова — это уже 1975 год. Космос уже не только принимает людей, но и забирает их жизни, причем активно. И все эти трагедии — в живом опыте страны и на слуху у каждого советского человека.

Владимир Комаров погиб в 1967 году. Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев — в 1971-м, за четыре года до "Гимна Земле". Всех погибших космонавтов хоронили в Кремлевской стене — при стечении, с освещением, на всю страну. Здесь СССР на последнем отрезке трагедии — в отличие от многих других случаев — не прятал примерно ничего. И даже наоборот.

Про мертвых лётчиков и космонавтов к семьдесят пятому году у Пахмутовой и Добронравова написано много. "И когда летал Экзюпери", то есть "Нежность" — в середине 60-х. И "Созвездие Гагарина" — цикл, писавшийся три года после гибели первого космонавта, а для них просто друга; "Знаете, каким он парнем был" — как раз оттуда.

И начало "Гимна Земле" — где нет ничего, кроме служебного сигнала трубы да мерного стука ударных, на фоне которого хор чеканит:

Летим мы к иным созвездьям,

Как будто в иные века.

Ждите от нас известий —

Вы слышите нас пока…

— тот случай, когда традиционная добронравовская внятность в трёх соснах двух строчек (так нам чего-то ждать? или пока слышим, а потом всё?) создаёт исходный образ.

Образ билета в один конец.

Дальше — уже с оркестром:

Наш путь в глубь мироздания.

Ритм слов как заклинание

— и ещё повторить, прихлопнуть, по-черчиллевски усилить заклинание скандированием, как гвоздями забить. Чтобы к улетевшим больше не возвращаться. Поскольку сразу после этого — полная, резкая, необратимая смена лирического героя.

Не на другого такого же — а непонятно, на кого. Или же — на что.

* * *

В фондовой записи, сделанной через два года после премьеры "Гимна Земле", хор космонавтов немного поправили. Вместо "Вы слышите нас пока" звучит оптимистическое "Заветная цель ясна". Но эта замена на поле — уже совершенно мимо всего, а не только рифмы. Поскольку хор сменяется солистом, вступающим с текстом

Теплая кровиночка моя земля

Планета как капля крови — да ещё ласковым диминутивом — типичный случай неопрятной метафорики, свойственной не только авторам "Мануция", но и некоторым уважаемым авторам слов. Однако подобный недуг запросто можно превратить в подвиг — если есть не только правильная музыкальная тема, но и верный метод ее применения. Не вообще, а здесь и сейчас, в отдельно взятой песне.

У Александры Николаевны Пахмутовой и мелодия, и метод — разумеется, есть.

* * *

Тема — ну тут, кажется, все просто. Восемь тактов на 4/4, типичный квадрат. Полная диатоника — натуральные лады: ионийский, то есть обычный мажор, потом лидийский — с повышенной четвертой ступенью, опять ионийский. Все в пределах октавы — с захватом седьмой ступени в кадансе. Абсолютная интуитивная понятность мелодического движения. Спокойный ненавязчивый мажор.

В итоге — мелодия, заходящая в голову с одного совершенно достаточного и более чем благодарного прослушивания. Ключевое слово — с одного.

Но у Пахмутовой — сразу же — повторение. Затем ещё одно. И потом ещё.

Четыре проведения простой мелодии подряд — без перебивок, без припевов, без проигрышей. И все это — в унисон. Это когда в одном и том же звуковом контуре заперты и солистка (великая Бэла Андреевна Руденко), и детский хор, и взрослый хор — те самые космонавты, улетевшие навсегда, вытесненные в безвоздушное пространство "теплой кровиночкой".

Любой настоящий музыковед вам скажет: тотальный унисон в несколько проведений одного и того же материала — экстраординарное средство музыкальной выразительности. Причем из обрядово-заклинательного инструментария. В академической традиции, безусловно, встречается — как правило, строго по драматургии, когда доходит до суггестивных практик: Стравинский или вот "Лель таинственный, упоительный" — да и финал в той же "Снегурочке" Римского-Корсакова можно вспомнить, "Свет и сила, бог Ярило". Хтонь торжествующая, хтонь выпрашивания у высших, хтонь общеритуальная... — но в любом случае репетитивный долгий унисон есть прямое указание на хтонь.

Четыре проведения одной и той же мелодии в унисон — то, что случается и вне ритуальных практик. Например, когда систему замкнуло, и что-то пошло не так. Когда в маленькой жестянке, странным образом летящей над маленькой планетой, постепенно кончается кислород. И вот для тех, кто запечатан в этой консервной банке, раз за разом, в режиме повтора, проигрывается одна и та же спокойная, напевная, уводящая в забвение мелодия — вытаскивающая за собой хаотический ворох образов на случай: "Ты сама не знаешь, как ты мала", "Все полеты в звёздной и холодной мгле — это верность дому", "Вечность верит в нашу человечность" и т.д.

"Теплая кровиночка моя Земля" Добронравова из не пойми чего превращается у Пахмутовой в маркер катастрофы, которая отменяет любые формы жизни, заявившие о себе до того. Да и после этого текст может быть абсолютно любым — если есть музыка, способная показать масштаб и трагедию происходящего. Глядя с нынешней дистанции, "Гимн Земле" вполне может быть признана парным канделябром к Space Oddity Дэвида нашего Боуи (1967). Поскольку здесь академическая традиция советской эстрады — с большими хорами, симфоническим оркестром, оперной дивой в качестве солистки — выводит на экзистенциальную орбиту то, что обычно происходит после ground control to major tom your circuit's dead there's something wrong can you hear me major tom can you hear me major tom can you hear me major tom can you...

"Гимн Земле" — это гимн смерти, конечно. Чему же ещё.

* * *

Впрочем, в нашем случае вполне возможен если не счастливый, то вполне жизнеутверждающий финал. Выходящий далеко за пределы конкретного текста — и не имеющий ничего общего с ним как таковым. Пост-пост, мета-мета, вот это вот всё .

Вот премьера "Гимна Земле", Колонный зал Дома Союзов, авторский концерт Александры Пахмутовой, октябрь 1975 года. Солисты — юные Света Редько и Миша Дульский. Светлану отследить пока не получилось. А мальчик — с большой долей вероятности — остался в музыке.

Потому что вовсе не исключено, что на видео из Колонного зала Дома Союзов перед нами — Михаил Дульский (р. 1966), также известный как "Филёвский Оборотень". Который уже три десятка лет играет на гитаре в группе "Дюна".

Наш путь — в глубь мироздания. Пусть наш отряд на треть из октябрят — прорвёмся мы к амбару. Жизнь в очередной раз побеждает смерть неизвестным способом.

Неизвестным — но, как водится, самым остроумным.