Гилберт Кит Честертон. Почему я не социалист.

1908

Меня попросили дать разъяснение тому, в какой степени и по каким основаниям, человек, имеющий не только сильную веру в демократию,[1] но также питающий пламенную любовь к революции, может, тем не менее, сторониться движения, обычно именуемого “социализмом”. Раз уж мне представился случай сделать это, то я должен начать с двух предварительных замечаний. Первое из них – короткая банальность, второе – длинное личное разъяснение. Но оба этих замечания должны быть высказаны, прежде чем мы перейдём к абсолютным учениям, которые являются самыми важными вещами на свете.

Краткий необходимый трюизм, тот же самый, которым открывается заметка мистера Беллока в этом номере,[2] заключается в выражении   обычного человеческого отвращения по отношению к индустриальной системе. Сказать, что мне не нравятся нынешние богатство и бедность – значит сказать только то, что я не являюсь дьяволом в человеческом обличье. Никому кроме Сатаны или Вельзевула не могут нравиться нынешние богатство и бедность. Но второе замечание более личное и глубокое, и тем не менее, я думаю, что оно сделает положение вещей более ясным, что позволит объяснить его. Прежде чем я перейду к действительным предложениям коллективистов, я хочу сказать кое-что об атмосфере и подтексте этих предложений. Прежде чем я скажу что-либо о социализме, я хотел бы сказать кое-что о социалистах.

Я должен покаяться в том, что привык уделять гораздо больше внимания выдвигаемым людьми теоретическим аргументам, нежели их практическим предложениям. Если хотите, я считаю гораздо более важным то, что сказано, нежели то, что сделано: то, что сказано, как правило, живёт куда дольше и оказывает куда больше влияния. Я не могу представить себе худших для нашей общественной жизни перемен, чем те, которых требуют некоторые недоумки – ограничения дебатов. Аргументы человека показывают, что в самом деле у него на уме. Пока вы не услышите доводы в защиту предложения, вы в действительности даже не будете знать, в чём предложение заключается. Так, например, если кто-то скажет мне: “Попробуй этот безалкогольный напиток”, я испытаю лишь сомнение, смешанное с лёгким отвращением. Но если мне скажут: “Тебе стоит его попробовать, потому что твоя жена очаровательно смотрелась бы в роли вдовы”, я приму решение. Или, скажем, представьте себе человека, предлагающего новое орудие Британскому флоту и заканчивающего свою речь чудесным выводом: “И, в конце концов, поскольку французы – наши братья, единственное, что имеет значение – одержат они победу или нет!” Тогда я опять-таки приму решение. Будь моя воля, я принял бы решение, чтобы этого человека расстреляли из его же орудия. Короче говоря, в своём выборе общественных установлений, я, не скрывая этого, руководствовался бы не непосредственными практическими предложениями, заключёнными в этих установлениях, но в гораздо большей степени их случайными, даже акцидентальными, намёками на идеалы. Многие вещи я сужу по тому, что заключено в скобки.

Теперь я хочу сказать, во-первых, что социалистический идеализм не слишком сильно привлекает меня, даже как идеализм. Меня очень сильно угнетают проблески нашего будущего счастья, как социалистический идеализм его видит. Эти проблески не напоминают мне никакое действительное человеческое счастье, никакой из тех счастливых дней, что мне довелось прожить самому. Вне всяких сомнений, многие из социалистов чувствуют это, и много среди них тех, кто ответит, что это не имеет никакого отношения к действительным предложениям социализма. Но я заявляю, что намерен специально рассматривать подобные полунамеки. Я приведу один пример такого рода вещей, которые я имею в виду. Почти все социалистические утопии подразумевают, что счастье будущего или по крайней мере альтруистическое счастье будет состоять главным образом в удовольствии от совместного использования[3] – подобно тому, как мы совместно пользуемся общественным парком или горчицей в ресторане. Это, я утверждаю, всеобщая страсть социалистических сочинений. Социалисты – коллективисты в своих практических предложениях. Но они коммунисты в своём идеализме. Между тем, в совместном использовании есть действительное удовольствие. Мы все испытываем его, когда речь идёт об орехах, сорванных с дерева, или о национальной галерее или о других подобных случаях. Но это не единственное удовольствие, не единственное альтруистическое удовольствие и не самое высокое или самое человечное, я думаю, из всех альтруистических видов удовольствия. Я намного больше ценю удовольствие от дара и получения в дар. Дарить – это не то же самое, что совместно пользоваться: более того, дар – это противоположность обобществлению. Обобществление основывается на идее, согласно которой собственности не существует – или, по крайней мере, не существует личной собственности. Но невозможно подарить вещь другому человеку, если личной собственности не существует – так же, как невозможно оставить эту вещь себе. Если после какого-то всеобщего щедрого взаимообмена каждый станет носить чужую шляпу, такое положение вещей всё ещё будет основано на частной собственности.[4]

Итак, я совершенно серьёзен и искренен, когда говорю, что определённо предпочёл бы мир, в котором все будут носить чужие шляпы всякой социалистической утопии, о которой я когда-либо читал. Носить чужие шляпы в любом случае лучше чем совместно пользоваться одной шляпой. Помните, что сейчас мы не говорим о современных проблемах и о том, как здесь и сейчас их можно было бы решить – в настоящий момент мы говорим только об идеале, о том, что бы мы получили, если бы смогли воплотить этот идеал в жизнь. И если бы я был поэтом, воспевающим утопию, если бы я был волшебником, взмахивающим палочкой, если бы я был Господом, творящим планету, я сознательно создал бы мир, в котором дарят и принимают в дар, а не мир совместного пользования. Я не хочу, чтобы Джонс и Браун совместно пользовались одной и той же коробкой сигар – я не хочу этого в качестве своего идеала, я не хочу этого в качестве очень далёкого идеала, я вообще не хочу этого. Я хочу, чтобы Джонс посредством некоего мистического, почти божественного акта отдал сигару Брауну, а Браун – посредством другого мистического, почти божественного акта дал сигару Джонсу. Иными словами, мне кажется, что вместо одного единственного акта товарищества (память о котором будет постепенно угасать), мы должны отдаться постоянной игре и энергии новых актов товарищества, поддерживающих кровообращение общества. В своё время мне довелось прочесть несколько тонн или квадратных миль социалистических упражнений в красноречии и – это чистая правда – мне ни разу не довелось увидеть там каких-то серьёзных намёков или ясного осознания этого творческого альтруизма, заключённого в личном даре. Среди множества утопических картин, изображающих, скажем, пирующих вместе товарищей, я не припомню ни одной, которая содержала бы в себе нотки гостеприимства, различия между хозяином и гостем или между одним домом и другим. На этих картинах никто не принесёт из погреба портвейн, который заготовил его отец, никто не станет гордиться грушами, выращенными в своём собственном саду. В менее нонконформистских утопиях действительно присутствует признание традиционной человеческой выпивки, но я говорю не о напитке, а о ещё более благородной вещи – о проставлении выпивкой.

Пожалуйста, держите в уме цель этого объяснения. Я не говорю, что такого рода подаркам и гостеприимству не будет места в коллективистском государстве. Я говорю о том, что им нет места в инстинктивном коллективистском видении государства. Я не говорю, что этих вещей не будет существовать при социализме. Я говорю, что их не существует для социалистов. Я хорошо знаю, каким будет немедленный ответ: “О, но ведь в предложениях социалистов нет ничего, что препятствовало бы личному дару”. Вот почему я так тщательно объясняю, что придаю гораздо меньше значения практическим предложениям, нежели тому духу, в котором они выдвигаются. Когда совершается великая революция, она редко становится осуществлением своей точной формулы, но почти всегда революция совершается как отражение заложенных в неё импульсов и чувства жизни. Люди говорят о неосуществлённых идеалах. Но идеалы осуществлены, поскольку духовная жизнь была обновлена. Что не осуществляется, как правило, так это ожидания прибыли. Так, революция не установила во Франции ни одну из задуманных чётко прописанных конституций, но она установила во Франции дух демократии XVIII века, с её острым рассудком, её буржуазным достоинством, с её богатством, распределённым среди широких масс, но при этом очень частным, с её универсальным минимумом хороших манер. Именно так, если вы добьётесь наступления социализма, то вам может не удастся осуществить ваши практические предложения. Но вам определённо удастся осуществить своё видение идеала. И, буду с вами откровенен – если вы забыли про эти важные истины о человеческих делах, пока рассказывали свои досужие истории, то я думаю, что вы, скорее всего, забудете о них и в суете социальной революции. Если вы не нашли места для определённых человеческих нужд в своих книгах – едва им найдётся место в вашей республике.

Так вышло, что сегодня я придерживаюсь взгляда, который почти неизвестен социалистам, анархистам, либералам и консерваторам. Я верю, верю очень сильно, в массу простых людей. Я не имею в виду, что верю в их “потенциал” – я имею в виду, что верю в их лица, их привычки, их чудесный язык. Загнанные в ловушку чудовищной индустриальной машинерии, изнуряемые бесстыдной экономической жестокостью, окружённые уродством и заброшенностью, которые не доводилось терпеть ни одному человеку до них, отупляемые идиотской и провинциальной верой или же ещё более идиотским и ещё более провинциальным неверием, бедные по-прежнему остаются самой здравомыслящей, жизнерадостной и самой надёжной частью общества – согласны они при этом с социализмом, понимаемым как частное практическое предложение, или нет, сказать трудно. Они будут голосовать за социалистов подобно тому, как они будут голосовать за тори и либералов – потому что они хотят определённых вещей или же потому что не хотят их. Но одно я готов утверждать с уверенностью: сам запах, чувства и общий идеал социализма они ненавидят и презирают. Никакая другая часть общества не сосредоточена так отчётливо на формах и чувствах, противоположных тону большинства социалистов: частное жильё, контроль над собственными детьми, ведение своего собственного дела. Глядя через задние окна своего дома я вижу чёрную полосу Баттерси,[5] и я уверен, что мог бы сформулировать своего рода кредо, перечень максим, в которые, я готов поручиться, верит и верит сильно, каждый из этой гигантской массы мужчин и женщин, какого ни возьми. Например, что дом англичанина – это его крепость, и что допуск в него должен определяться невыносимыми правилами приличия. Что брак – это реальная связь, делающая ревность и супружескую месть простительными, по крайней мере, в высокой степени. Что вегетарианство и всякое противопоставление животных человеческим правам – глупая причуда. Что откладывать деньги, чтобы обеспечить себе достойные похороны – напротив, не глупая причуда, а символ родового самоуважения. Что угощая друзей или детей следует давать им то, что им нравится, а не навязывать им то, что для них полезно. Что нет ничего нелогичного в том, чтобы сначала прийти в ярость от того, что школьная учительница хладнокровно наказала Томми палкой, а потом самому запустить в него кастрюлей. Они верят во всё это, они единственные люди, кто в это верит, и они правы – абсолютно и навечно. Это древнее здравомыслие человечества, человеческие десять заповедей.

Теперь я хочу указать вам на то, что, если вы навязываете этим людям свой социализм, то в моральном отношении это будет принуждением и ничем иным, точно так же индустриализация Манчестера была принуждением и ничем иным. Вы можете заставить их проголосовать за социализм – подобно тому как манчестерские индивидуалисты заставили их отдать свои голоса за Манчестер. Но они верят в социалистический идеал не больше, чем они когда-либо верили в манчестерский идеал – они слишком здоровые люди, чтобы поверить в какой-либо из этих идеалов. Но помимо того, что они здоровы, они также невнятны, медлительны, растеряны и непривычны, увы, к гражданской войне. Индивидуализм был навязан им горсткой торговцев – социализм будет навязан им горсткой художников-декораторов, оксфордских донов, журналистов и шпрейских графинь.[6] Меня очень мало интересует, совершается ли это, подобно любому другому олигархическому надувательству в недавней истории, при помощи парада урн для голосования. Моральный факт состоит в том, что демократии[7] определённо не нравится ваша любимая философия, но она может принять её, как и многие другие, вместо того, чтобы нести тяготы сопротивления.

Когда вы рассуждаете так как рассуждаю я, социализм не имеет для вас такого значения, которое ему придают другие. Мой взгляд сосредоточен совсем на другом предмете – предмете, который может сдвинуться с места или нет, но если уж он придёт в движение, то сокрушит и социализм, и помещиков вместе с ним. Они уничтожат помещиков не потому что те воплощают в себе принцип собственности, а потому что помещики – это отрицание собственности. То, что герцог Вестминстер владеет целыми улицами и площадями в Лондоне – это отрицание собственности, подобно тому, как если бы он заполучил всех женщин на свете в свой гарем – это было бы отрицанием брака.[8] Если настоящие бедные когда-нибудь решат уничтожить это зло – то наделение каждого человека частной собственностью будет не просто их задачей, но станет для них главной задачей, задачей первостепенной важности. Они, вероятно, придают этому слишком большое значение – дело в том, что в этом и состоят все задор и поэзия их собственных жизней. И поэтому революция, если они совершат её, будет иметь все те черты, которые нравятся им и которые нравятся мне самому: сильное чувство английского уюта, страсть к особенным праздникам, различие между достоинством мужчины и достоинством женщины, ответственность человека за своё жилище. Если же вы совершите революцию, она будет отмечена всем тем, к чему питает отвращение демократия и к чему питаю отвращение я – разговорами о неизбежности, любовью к статистике, материалистической теорией истории, тривиальностями социологии и возмутительным безумием евгеники. Я знаю ваш ответ, и я знаю, чем рискую. Возможно, демократия никогда не придёт в движение. Возможно, англичане, если дать им достаточное количество пива, примут даже евгенику. В настоящий момент будет достаточно, если я скажу, что не могу в это поверить. Бедные настолько очевидно правы, что я просто не могу вообразить себе, чтобы они не воплотили свою правоту в жизнь наперекор всем недоумкам из вашей или моей партии. Так или иначе, вот мой ответ. Я не социалист по той же причине, по которой я не тори – всё потому, что я не утратил веру в демократию.

[1] Под “демократией” Честертон имеет в виду не только и не столько политический режим или форму общественного устройства, сколько “массу простых людей”, народ, демос. – здесь и далее примечания переводчика.

[2] Странно, но мне не удалось обнаружить какого-либо текста Беллока в оглавлении к выпуску “The New Age”, в котором был опубликован этот текст Честертона.

[3] В оригинале Честертон говорит о “sharing”, что можно перевести как совместное владение, совместное пользование, обобществление, общность и т.д. Я пользовался разными русскоязычными аналогами этого понятия, в зависимости от контекста.

[4] Честертон использует понятия “личная собственность” (“personal property”) и “частная собственность” (“private property”) как взаимозаменяемые. В современной исследовательской литературе они часто различаются. По заключительной части статьи, там где речь идёт о помещиках, видно, что Честертон, говоря о частной собственности, не считает право на неё исключительно сильным и ничем не ограниченным как это делают либертарианцы.

[5] Баттерси – район в Лондоне.

[6] Говоря о “художниках-декораторах” Честертон, вероятно, имеет в виду Уильяма Морриса – художника, поэта и социалиста, основателя движения “Искусства и ремёсла”. “Шпрейские графини”, скорее всего, являются намёком на Фрэнсис Эвелин Гревилл, графиню Уоррик – британскую аристократку, светскую львицу и филантропку, покровительствующую социалистическому движению. Её покровительством пользовался, в частности, отец Конрад Ноэл – англиканский священник и один самых известных христианских социалистов Британии. Ноэл проводил церемонию венчания Честертона с его супругой оказал определённое влияние на взгляды последнего.

[7] См. примечание 1.

[8] См. примечание 4.