Где мой дом?

цветик

Он просыпается от собственного крика. И замирает.

Каждый раз Дилюк думает, лишь бы не разбудить Аделинду, и каждый раз вспоминает, что в такое время она не спит — уже готовит чай с ромашкой и мятой на кухне. Потом она тихо занесёт поднос в комнату и выйдет, вызывая лёгкое дуновение ветерка, будто сам Архонт благословляет её. Дилюк, конечно же, притворится спящим, и всё повторится вновь. Повторяется уже две недели, как он вернулся домой. 

Никто не ожидал, он и сам никому не отправлял весточки, просто открыл дверь винокурни в обычный вторник. Виноградники ластились к нему с опаской, а половицы скрипели тише — всё и все осторожничали, прислушивались, остались ли отголоски того самого Дилюка Рагнвиндра, или холода Снежной заморозили его душу до дальних углов?

Он и сам не знал. Не знал, сколько света осталось в нём, но огонь вновь вспыхнул, когда он увидел того, чьи письма грели все эти годы. Как иронично: крио разожгло пиро и возродило сады в душе. Не все, некоторые уже не вернуть, но те, что окружали дом — да. 

Так было всегда, а Дилюк чуть об этом не забыл, поддавшись забвению времени и холодам чужих земель.

Заснуть не удаётся. К плохому привыкать тяжело, но к хорошему после стольких лет вечных сражений привыкать не легче, и Дилюк каждый день учится вновь жить. Чай Аделинды не спасает, и он накидывает сюртук, спускаясь к виноградникам — они видели его разбитые коленки в детстве, а сейчас тянутся к разбитой душе, желая оплести раны лозами.

Рассвет. Именно в это время отец не раз будил Дилюка, чтобы показать магию земель Мондштадта. И был прав.

Ноги ведут его сами: вокруг виноградников, обойти и поправить все таблички при въезде на винокурню, дойти до озера. Есть кусочек берега, не видимый со стороны винокурни. Дилюк любил сидеть там, когда обижался в детстве на отца или Кэйю. Сидел и кидал камни в воду, не понимая, что выдаёт себя, и каждый раз удивлялся, что его так быстро нашли.

Стоит опустить взгляд, как гладь воды показывает ему его. Потухший взгляд, царапина на правой скуле и пожар волос, что вспыхнул из-за рассветных лучей. Рука сама тянется к горсти камней на берегу и кидает: один — человек на воде дрожит, два — расходится кругами, три — колышется, четыре — расплывается, пять — это волосы или кровь, шесть — где в этом мареве он, семь — где мой дом, восемь — красное смешивается с синим, веет холодом.

Дилюка хватают за руку, и камни падают вниз вместе с тяжёлыми мыслями.

Кэйа здесь. Стоит и смотрит на него с сожалением. С сожалением и удивлением, будто он тут хозяин, а Дилюк лишь гость.

Хотя отчасти так и было последние четыре года.

— Не надо, — тихо шепчет Кэйа.

Дрожь в голосе едва заметна, но выдаёт главное: Кэйа понял, что он тут делает. Его способность читать Дилюка и смотреть в нужные участки души не изменилась. По юности раздражала, а сейчас Дилюк благодарен ей за возможность ничего не объяснять. 

— Идём домой, Дилюк. Мы тебя так ждали.

Кэйа отпускает его запястье и осторожно берёт за руку. Звёзды в глазах блёкло светят тоской и сияют надеждой. 

И Дилюк идёт. Идёт за звездой, что всегда вела его домой.