Где кончается протест. Франция.
Галамай К. М.Меня спрашивают, как я отношусь к протестам во Франции. Я долго не знал, как ответить. Потому что на этот вопрос нельзя ответить одной строчкой, а любая строчка, которая выходит первой, получается злой.
Начнём с того, что с 28 сентября на акциях старшеклассников задержали более шести тысяч человек, а протесты по всей стране переросли в городские беспорядки с поджогами, погромами и фейерверками, которые летели в полицейских. И дальше цифра, от которой у меня внутри что-то сжалось: по словам министра образования, двадцать четыре школы были сожжены или разгромлены, а в четырёх-пятистах учебных заведениях пришлось остановить занятия.
Двадцать четыре школы.
Я не был там и не видел этого лично, поэтому не стану рисовать картину, которой не знаю. Но давайте представим. Представим утро. Девочка идёт по знакомой улице с рюкзаком, в котором лежит учебник, который она вчера выучила наизусть, и тетрадь с задачей, которую наконец решила. Она заворачивает за угол, и вместо здания видит чёрную, мокрую от воды коробку. Запах гари, который въедается в волосы и в одежду на несколько дней. Разбитые окна. Остатки парт. Страницы книг, превратившиеся в хлопья пепла и поднявшиеся в воздух, как чёрный снег.
Именно в такую секунду мне становится трудно слушать любые слова о справедливости.
Потому что я понимаю, откуда берётся гнев. Правда понимаю. Бывает, что человек годами говорит, а его не слышат. Бывает, что ему не хватает слов, или что слова давно перестали действовать. И тогда внутри копится что-то тёмное и горячее, что рвётся наружу, потому что иначе больше нечем дышать. Я не хочу делать вид, что этого не существует. Я не хочу называть людей чудовищами. Эти подростки, которым пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, и у большинства из них, наверное, есть мамы, которые сейчас не спят.
Но именно поэтому я и не могу промолчать о другом.
Протест это способ сказать обществу: посмотрите на нас. В нём есть что-то почти беззащитное: человек выходит на улицу с плакатом и своим голосом, и ему нечего предложить, кроме собственной правды. Его сила в том, что она открыта. Любой прохожий может остановиться, прочитать, подумать: а они, пожалуй, не так уж неправы. Протест оставляет дверь для разговора.
Огонь эту дверь закрывает.
Когда горит школа, горит не вывеска власти. Горит место, где чьи-то дети учились читать. Где учитель, которому давно пора домой, терпеливо объяснял одно и то же в пятый раз. Где в коридоре висели рисунки первоклассников, на которых солнце всегда с лучами, как положено. Это место не принадлежит правительству, оно принадлежит всем, а значит, и тем самым протестующим, их младшим братьям и сёстрам, их соседям. Сжигая его, ты наказываешь не тех, к кому обращаешься. Ты наказываешь тех, кто на твоей стороне.
И есть ещё одна вещь, о которой редко говорят вслух. Законность цели и приемлемость средств совсем не одно и то же. Можно быть абсолютно правым в требовании и абсолютно неправым в способе. И, к сожалению, способ почти всегда побеждает: человек, который потерял магазин или машину, запомнит огонь, а не лозунг. Требование, прозвучавшее на фоне пожара, слышат хуже, чем то, что сказали спокойно. Это несправедливо, но так устроены люди.
При этом я не хочу, чтобы кто-то услышал здесь обвинение всем сразу. Я не говорю о «народе» и не говорю о «поколении». Среди вышедших на улицы множество тех, кто шёл без камней и без огня, кто просто хотел быть услышанным. Громит меньшинство, но именно оно создаёт кадры, по которым судят всех. Поэтому я говорю о поступках, а не о людях. Поджог это поджог, и называть его другим словом из сочувствия к причине значит обесценивать саму причину.
Теперь о том, в чём я могу ошибаться. Есть люди, которые видят это иначе, и их аргументы нельзя отбрасывать. Одни говорят, что насилие это крик тех, кого годами игнорировали, и что без него их бы не заметили вовсе. Другие указывают, что полиция тоже действует жёстко, и что вопросы нужно задавать обеим сторонам. Третьи напоминают, что мы видим в новостях самые яркие, самые страшные кадры, а тысячи мирных акций так и остаются незамеченными. Всё это может быть правдой, и я это признаю.
Но я остаюсь при своём. Отчаяние объясняет поступок, но не отменяет ответственности за него. Можно понимать боль человека и всё равно не принимать то, что он сделал с чужой жизнью.
Протест кончается там, где начинается чужая беда. И мне кажется, что хороший протест это тот, после которого утром не нужно отстраивать школу.