Гастримаргия*

1. Про завистника

Жил на белом свете мальчик, как звать - не помню, допустим, Вася. всем бы хорош, только случилась с ним ещё во младенчестве беда.

Вот посадила его мама под окном за стол, стала макаронами кормить. А он кушает да в окошко поглядывает, как во дворе чёрный ворон и своему воронёнку червяков скармливает. Подумал тут наш Вася: “А у крылатого пацана макароны наверное, вкуснее!” И тут же засмеялся ворон по-колдовски, будто услышал мысль, вспорхнул с ветки и на прощанье скинул Васе на подоконник одного червяка. Червяк тот оказался пронырливый: с подоконника в тарелку с макаронами переполз и затаился, так что даже мама ничего не заметила, из тарелки – в васин рот, а оттуда, вместо того, чтобы в желудок соскользнуть и умереть, вскарабкался в мозги. Вырыл себе между извилинами норку, стал сладкие мозговые соки пить, пряничными детскими мыслями заедать, а на место них, как пчела в соты, свои, чёрные-вязкие складывать. 

От этих подменных мыслей всё дурное семя, какое у Васи внутри было заложено, расцвело терниями и волчцами. Стало у него тело хилое – много ли силы из червяковых соков вырастет? – только глаза глубоко в глазницах бегают, всего алчут и рукам велят хватать, а руки колыхнутся и отвечают: “Мы, руки, – тощие старухи! Ничего ни у кого отобрать не властны!”

Так и завидовал Вася всем подряд попусту. Папе – что у него усы чёрные. Маме – что у неё бант красный. Младшему братику – что его все без слов понимают. Домашнему попугаю Листику – что ничего не понимает, а все слова выговаривает.

А как вышел Вася на дорогу – и того хуже стало. Позавидовал он самой дороге, что вперёд гладко стелется. Скале придорожной – что вверх остриём упирается и небу запрещает провисать. Небу – что легко. Земле – что беременна. Солнцу – что румянится и горит, себя не жалея. Луне – что отражённым светом сияет, а сама холодная и вечно молодая.

Видит тут Вася: выглядывает из расселины гном, Васины чёрные мысли подслушивает и аж покатывается со смеху. “Ах ты, дурень!” – рассердился Вася. – Да был бы я таким маленьким и волшебным, как ты, я бы мысли не подслушивал до смеху, а сам бы их другим нашёптывал, чтобы невольно всё по-моему делали”. А гном ещё больше из земли высунулся, трясётся, языком дразнится как вдруг – шмяк – раздавил гнома мимо идущий великан. “Эх ты, каланча!” – кричит Вася, – Да был бы я таким огромным и сильным, как ты, я бы гномов не давил, а только под сапогом их держал, чтобы боялись и все сокровища мира мне открывали”. 

Услышал великан васин голосок и хотел парня тоже раздавить – подумал, наверное, что это ещё один гном-выскочка чуть побольше первого. Как вдруг – дзынь! дзынь! – бежит мимо пехотинец-скороход, на войну с саранчой торопится, лёгкая кольчуга на плечах позвякивает. Не успел великан на Васю ногу опустить, отвлёкся на звон – а Вася уже к крестоносцу метнулся: “Тьфу, ты, брякалка! Были бы у меня такие быстрые ноги, как у тебя, я бы не на войну с саранчой спешил, а к вечному миру, на молочные реки – кисельные берега”. Отмахнулся пехотинец и дальше побежал.

А с другой стороны дороги уже – скок-скок-скок! – другой пехотинец движется, ещё быстрее первого: отвоевал свой срок, трофеев не нажил, только в бою одну ногу потерял и теперь на пружинной механической ноге домой возвращается. Вася к нему: “Ох, ты, болванчик. Да кабы у меня хотя бы в одной ноге такая пружина была, я бы не домой скакал с пустыми руками, а на луну бы запрыгнул и все звёзды на удочку поймал!”. А пехотинец даже не отмахнулся – просто внимания не обратил, потому что скакал мимо храма да решил заскочить свечу Богу поставить. В благодарность, что в боях уцелел.

Видит тут Вася: сидит на паперти у храмового порога человечек не на живых ногах, не на механических – а вообще на колёсиках. Этот не воевал, а калекой стал по глупости: однажды зимой нахлебался дурмана и потерял сознание в сугробе, а ноги у него дрыгались-дрыгались, отморозились, хозяина не добудились – и пришлось им в загробный мир идти на поиски обогрева. Может, и теперь мертвецкими дорогами вслепую ходят: кто из добрых покойников мою сказку прочтёт, то пусть им тёплые носки подарит и путь к небесному свету укажет.

А бывший хозяин, стало быть, приделал себе вместо ног колёсики, нарядился в одежду с прорехами и сидит возле храма, где много добрых людей. Любая жалостливая бабушка к утрене пойдёт – обязательно кидает ему в прорехи то денежку, то конфету, то игрушку маленькую какую-нибудь.

Поглядел Вася на нищего – уж и не знает, чему завидовать. Протянул только: “Ловко ты, копилка, устроился, тебе и бежать никуда не надо!” А нищий ему: “Мальчик, подай копеечку Бога ради!”. И лицо пожалостливее скривил, так что в складках лба у него муха проснулась и взлетела.

Проследил Вася глазами за мухой, как та загоглину в воздухе описала и села на крышу храма, на самую маковку. А на маковке другой человек изображён: сам вроде нищего, почти до трусов раздетый, в царапинах, а посмотришь – всё тело у него сильнее золотого доспеха сияет. Посмотришь раз – совсем молодой, жить бы ему а жить, а иначе посмотришь – взгляд у него древнее земли и неба, и живёт он дольше самой жизни. Прикреплён он к крестовине, чтоб не упал – а кажется, что если его снять, то и пустая крестовина расколется, и храм вслед за ней в пыль рассыплется. “Эй, ты, пугало, – кричит Вася, аж горло дерёт, – ты зачем выше всех забрался, а одет хуже самого низкого?”

Ничего не ответил человек на крыше, только глаза у него стали будто бы ещё грустнее – и скатилось что-то с его лба Васе прямо на темечко: то чистая слеза, ли капля крови, то ли огненный лепесток, то ли это муха в божью коровку превратилась, пока на небо летала. Прожгло парня насквозь, и хлынули ему в глаза через ранку все красоты мира, а в уши – все песни, сказки и шутки, какие на свете есть. Всё хочется увидеть, услышать, поглотить, повсюду что-то такое есть, чем Вася обделён. Стоит он так и не знает, куда податься, тянет его со страшной силой на все четыре стороны сразу. Чтобы в мелкую щепу не рассыпаться, пальцами ног упёрся он в землю, руками кверху раскорячился и за облака схватился. Тело у него от горячей похоти в жилах, потемнело и коростой покрылось. Стал Вася раскидистым деревом.

Стоит оно у большой дороги, глазами-сучками по сторонам смотрит и всё подмечает, что близ дороги происходит: у какого рыцаря меч самый острый и блестящий, у какой птицы оперение самое пышное и лёгкое, у какой машины колёса самые большие и быстрые, у какой девушки ленты в волосах самые яркие. И на всех встречных ветвями шумит, будто издевается. Чем больше народу по дороге пройдёт, тем быстрее набухают на дереве большие почки, а потом лопаются - и падает с дерева вместо плодов всё, что оно видело. Только у птиц крылья свалявшиеся и отяжелелые, будто мазутом выпачканы или из чугуна выкованы, мечи – вроде старых бананов с одного удара вянут, а ленточи и разные украшения вроде червей расползаются, если попытаться их с земли подобрать. Говорят, один столяр из древесины того дерева вытесал деревянного человечка, а тот из дома все ценности вынес и с бродячим цирком сбежал. И так от всех даров дерева – один срам получается. 

В одной ветви сжимает дерево пойманное облако и выжимает оттуда на себя горючий дождь, а внутри облака, как в гнилой картофелине червь гуляет.

И что же дальше? Неужели такой скверный конец у сказки? Нет, не конец, а только начало. Проклятое дерево и по сей день на том же месте судьбу караулит, Будем надеяться, что однажды выйдет солнце правды, червя из тучи выкурит и иссушит – тогда пойдёт другой дождь, тот, что целебнее горной ледниковой воды. Станет дерево белее берёзы, чище костей мучеников. И расскажет миру, как зовут того, кто на крыше храма был и первым по завистнику чистую слезу пролил. Может, и не так долго настоящего конца ждать, если найдётся и у нас хотя бы по одной чистой слезе по себе и друг по другу.

2. Про мальчика с волками

Один мальчик пас овец. Вдруг видят: несутся на перегонки к стаду двое волков, белый и чёрный. Испугался он и закричал громко-прегромко: «Волки! Волки!» - да так широко рот в крике раскрыл, что оба волка с разбегу к нему в глотку влетели.

Прибежали старшие пастухи, смотрят: нет волков. Подумали они, будто мальчик над ними шутить вздумал, рассердились и отколотили его, чтобы неповадно было впустую на помощь звать. А волки у мальчика в утробе сперва притихли, но от ударов по животу снова расходились, заворчали и стали опять бегать да кувыркаться. 

Ещё больше испугался мальчик, но немного погодя вспомнил, как деревенских собак утихомиривал и быстро, не прожёвывая, бросил себе в желудок большую лепёшку, которую на обед брал из дома. Поделили волки лепёшку и затихли – но ненадолго.

С тех пор стал мальчик постоянно пропитания искать за троих – для себя и двух внутренних зверей. Съедал он сначала свои припасы, потом чужие, потом объедки, потом стал у лошадей и кур пшено и сено отбирать, наконец и сам домашний скот стал убивать и жрать по ночам. Выгнали мальчика из деревни за такое чревоугодие и пошёл он куда глаза глядят. Встретился ему дорогой один мудрец и посоветовал: «Ты голода не насыщай, а наоборот – попостись во славу Божию. Волки у тебя во чреве ослабнут и высохнут как черви, и можно их будет слабительным питьём выгнать. Так спасёшься». А мальчик не послушал – растерзал мудреца и даже ничего не почувствовал, потому что собственное сердце к тому времени давно волкам скормил.

Пришло время уже не шёл ногами, а катился, как огромный мясной колобок, и пространство по кускам внутрь собственного тела затягивал. Но вот добрался он до конца своей дороги и лопнул от обжорства, а из живота у него выпали две громоздкие зубастые морды. На тот свет мальчика не пустили, поскольку стал он не зверем, не человеком, не живым и не мёртвым. И устроился он у ворот ада трёхголовым цербером. Сидит и пожирает всех нерадивых и злых, которые ангела-хранителя с собой не привели для защиты. Может быть, скоро подавится, второй смертью умрёт – и будем мы между мирами свободнее ходить.

3. Про богатыря

Всех врагов одолел богатырь.

Кощея иглой к жизни намертво приколол.

Змея горыныча в недрах земли запёк.

Бабу Ягу костяной ногой в ступе истолок.

Лиху одноглазому глаз внутрь повернул, так что глянуло оно себе в душу и от ужаса погибло.

Очистил от ада до рая все миры, на очищенном просторе расстелил скатерть белую, доставал бочки мёда-пива – сел сам с собой пировать, сладкоголосые песни петь.

Сидит, пьёт, поёт – вдруг бац: вклинивается в песню чёрная мошка вроде запятой, нос и лапки к бочке с мёдом тянет, а песне то ли подпевает-подплясывает, то ли перечит: ЖЖЖЖЖЖЖЖ! ЗЗЗЗЗЗЗЗ! 

Прихлопнул богатырь мошку – неча на чужие песни да сласти зариться! Только поздно: за ней уже другие букашки потянулись: мухи лапки потирают и в песню вклиниваются, пчёлы к мёду льнут. Даже пауки и гусеницы явились новые узоры в богатырскую скатерть вплетать да комары налетели богатырской сладкой кровью угоститься.

Рассердился богатырь:

– Эй вы, ничтожные! Вы разве со мной заодно подвиги совершали, чтобы теперь пировать? А ну, убирайтесь прочь!

Вскочил и принялся по незваным гостям булавой молотить. Но тщетно.

Как солнца красного в краску не вгонишь, не обожжёщь,

как пыли дорожной в муку не смолотишь,

как ночи не очернишь, не ослепишь,

как грязи не запачкаешь, не запятнаешь

как океан-моря не перетопишь, не засолишь,

так и ничтожества не уничтожишь.

Много побеждал богатырь великих чудовищ, колдунов да силачей – а против козявок ничего не может поделать. Где десяток пришибёт, там сотня от удара увернётся, тысяча ничего не заметит и новая тьма-тьмущая на гульбу придёт.

Многое множество мелюзги поубивал богатырь – а они всё пляшут, трубят, хохочут, мельтешат, будто за себя не боятся, и погибших товарищей не жалеют, и никакую силу не уважают.

Тридцать три дня и тридцать три ночи махал богатырь палицей – наконец потемнело у него в глазах, рухнул он с размаху на землю, и побежала дуща их тела, не разбирая куда.

Тогда завладела мелюзга пиром, сперва весь хозяйский мёд-пиво оприходовали, всю скатерть узорами разрисовала, а потом и к хозяину подошла. Комары ему кровь выпили, черви мясо и внутренности выели – и стал богатырь твёрдым, сухим, пустым внутри, словно кокон. А от сердца в нём и зачатка не видали, потому что откуда у такого неприветливого сердце?

Потом доскреблись самые назойливые мухи до богатырского горла, где сладкая песня хранилась. Песню скушали, а вместо неё свой зудящий благовест вставили. В пустом теле стали мелкие твари себе гнёзда сооружать и личинок растить. Пауки вместо мышц прочные паутины к рукам и ногам протянули, а в глазницы битых мутных стёклышек насовали.

И однажды встал богатырь, загудел, поднялся, пошёл, не видя и не чувствуя, владения дозором обходить. Так сделался он мушиным царём. Кому расскажешь, все почему-то со страху чуть не седеют, а нам такой царь – лучше прежнего. Сердца ведь в богатыре и раньше не было, ума – тоже не шибко, зато в мушином царе и гордыни сверх того нет. Наставим мы ему чуть поодаль от домов побольше кадушек со всяким вареньем, мёдом и сахаром – а он нам за то без обиды служит и наши мир дозором обходит без устали от кадушки к кадушке. Только земля и небо подрагивают, будто щекочутся, да слышно: жжжжж! ззззз! А так сходу и не скажешь, что не человек идёт, особенно, когда он броневым панцирем до макушки покрыт.

Зато теперь все злодеи царя боятся, так что даже духу их здесь нет. Ни одной букашки, мошки или гада тоже на пути не встретишь – все в царёво тело перешли на работу. И мертвечина да грязь теперь будто сама пропадает – ею царь лакомится, когда у него внутри падальщики над сластолюбцами верх берут.

Один словом, прошло горе-срамота, жизнь настала чистая, сладкая, безопасная!

4. Про мальчика с улыбкой

Одному мальчику родители говорили: «Не бери, сынок, сладостей без спросу!» А мальчик слушал, слушал – да не послушал. Родители вечером ушли в театр, а он – шмыг на кухню, приставил стул к буфету и с верхней полки банку красного варенья тянет. Скрутил крышку, зачерпнул большую ложку, сунул в рот – да как расчихался-раскашлялся, аж посуда в посудомойке от страха затряслась и молоко в холодильнике сметаной обернулась!

Он-то думал, что самую верхотуру мама своё любимое клубничное варенье прячет, а оказался это папин перец чили в сахаре, острый-преострый. От этакого перца чихал мальчик три часа к ряду без передышки – пока родители домой не вернулись и нос ему подорожником не замотали – к тому же, всё лицо у него перекосило и улыбка вверх тормашками перевернулась. С тех пор, когда весело мальчику, кажется, будто хмурится он, а когда грустно – наоборот, рот до ушей.

От этой путаницы сплошные беды посыпались на парня. К примеру, получает он двойку по пению, потому что учитель велит на улыбке петь, а у мальчика улыбка вверх ногами – и ноты изо рта вверх ногами поются. Заплачет наш бедолага над двойкой – а учитель ему: «Ах, ты, иванов-петров-сидоров-козлов, ещё и ухмыляешься!» - и сверху вторую двойку лепит, по поведению. Конечно, если две двойки сложить, то выходит уже целая четвёрка, то есть «хорошо» - но приятного всё равно мало.

Крутые ребята и красивые девочки, с которыми он прежде дружил и смеялся, отвернулись, потому что перевёрнутой улыбки не понимают, зато всякие балбесы и страхолюдины, от которых улыбка у мальчика раньше вяла, теперь говорят, что он похож на Юрия Гагарина – был в старину такой космонавт белозубый да улыбчивый – и вечно зовут на гулянки и дни рождения – только успевай приглашения отфутболивать.

Одно хорошо: перестали его родители таскать по концертам, похоронам и всяким торжественным мероприятиям, где с серьёзным и скорбным видом сидеть надо и куда с улыбкой не пускают. Теперь когда наденут мама с папой чёрные фраки, пригладят волосы и уйдут на какое-нибудь серьёзное дело – мальчик вздыхает и лезет в буфет всякие баночки-скляночки открывать и пробовать: вдруг какая-нибудь конфета или приправа ему лицо перевернёт, как было. Только на верхнюю, «чилийскую» полку больше не лазает.

И вы, друзья, не лазайте, старших слушайте, а людей по выражению лица не судите: вдруг у них тоже улыбки перевёрнуты, и вон тот хмырь вам хочет анекдот про медведя-автомобилиста рассказать, а вот у этого у хохотуна любимая гусеница в бабочку превратилась и улетела в далёкие миры.

Ой! Совсем я заболтался, а мне самому пора лететь за новыми рассказами. До свидания!

5. Про Ваню, маму и Ворона Вороновича

В одной стране жил у мамы маленький-премаленький мальчик Ваня. Всем хорош и пригож, только баловник страшный. К примеру, сварит ему мама сладкой рисовой каши, начнёт кормить с ложки – а он прожует и обратно на тарелку плюёт. Словно не ребёнок, а птенец неразумный.

Неподалёку от ваниного дома, на горбатом дереве свил гнездо Ворон Воронович. С утра до вечера летал старик по округе и всякие пакости выдумывал. То сказочнику умные мысли разлохматит, то звездочёту крылом звёзды застит, то ребятам сон испортит, то на царской кухне молоко с плиты спугнёт. Тем и подпитывал свою черноту, надувался большой, дремучий, сердитый.

В гнезде у Ворона Вороновича копошились сорок сыновей – ему их ночь наплодила, пока он по её телу шастал. Только сыновья без любви уродились хилые да неумелые. Не движутся, не слышат, не видят – только клювы беззубые на тоненьких стебельках стучат, пищи требуют – да и то жевать не могут самостоятельно.

Всю голову изломал Ворон Воронович: что с такими дурацкими сыновьями делать, как их выкормить? Раз перед сумерками пролетал он мимо светлого ваниного окна и углядел, как Ваня еду за ужином разжёвывает и выплёвывает. Задумал украсть мальчика, чтобы воронятам этак червяков молол. Недаром ворон с вором созвучен.

Ночью прокрался Ворон Воронович к Ване в спальню и утащил его, а взамен своего самого глупого воронёнка кинул, чтобы ванина мама пропажу не обнаружила и вороново гнездо с дерева не стрясла. И никто злодея не видел, и никто не остановил, поскольку он с ночью одного цвета.

Много ли, мало времени провёл Ваня у Ворона Вороновича – от страха сначала всю материнскую заботу воронятам в клацающие пасти выблевал, потом стал им разжёвывать дрянь, что Ворон Воронович носил из мрака: всяких червяков, пауков, жаб.

А мама что же? Неужели не заметила подмены? Заметила, конечно, да сама себе не поверила. Слишком доброе у неё было сердце. Заходит мама поутру в детскую – а там ребёнок весь чёрный, в перьях ёршиком, тощими руками-ногами вертит и глазами лупает, будто солнце впервые видит. Дело так и было: воронёнок ведь в гнезде глубоко сидел, света не замечая, а только слышал, как над ним ветра с громами катаются. А тут впервые близко к земле под тёплым одеялом поспал – сразу стал по сторонам смотреть. Как искупала его мама в ванне, пёрышки на нём разгладились, так стал он совсем на обыкновенного малыша похож. Наварила ему мама каши, попробовал воронёнок, удивился – сколько прожил, а никогда такого тёплого вкусного не ел. Тут от теплоты, как солнце, созрело у него в утробе слово «мама» – а дальше лучиками все остальные слова протянулись. Стал малыш весёлый, крепкий, говорящий.

Ваня же в ту пору, наоборот, высох, как червяк – чуть-чуть его самого птенцы не проглотили сослепу. Чтоб с голоду не помереть, пришлось ему самому понемногу вороновой бурды подъедать. Тридцать девять червяков воронятам разжуёт, сорокового сам съест. Тем и выжил. Заострился, перьями оброс, а себя не забыл. 

Одного Ворон Воронович не учёл: ведь он воронят на колдовских харчах растил, а как Ваня с ними питаться стал, то ворожба и в нём зародилась. Заметил старик на пленнике первое оперение и стал о кривое дерево клюв точить, чтоб Ване голову отсечь. А Ваня улучил час, когда Ворон Воронович на пакости отлучился, птенцов растолкал и из гнезда выбросился. Домой полетел.

Воротился Ворон Воронович в гнездо, видит – нет Вани. Пустился колдун в погоню, напустил морок, стужу, все пути меж собой перепутал. Да так, что не только Ваня заплутал, а даже в доме бывший воронёнок дурной сон увидел и заплакал. Проснулась от шума мама, открыла глаза – будто две свечи в полуночи засияли. По ним Ваня сразу верную дорогу нашёл, стал в окно стучаться. Прибежала мама в детскую ребёнка успокаивать – а там косматая птица бьётся, и лицо у той птицы от её сына. Задумалась, было, мама, который из двух сыновей настоящий – да не решила. Слишком доброе у неё было сердце. Обоих ребят себе взяла и птенчиками назвала.

И сразу день наступил, заря на небо выкатилась. Разыгрались от радости ветры, воды, травы. Разогнулось кривое дерево посмотреть, в чём дело – и воронят случайно из гнезда выронила. Упали они на жирную землю, расползлись на четыре стороны. Которые к людям попали и человеческими малышами сделались, которые – котятами у кошки, которые – щенятами у собаки... Никто не пропал.

Ворон Воронович своим чередом покрутился, потыкался всюду – и назад. Увидел своё гнездо пустым, надулся, напыжился, проклятия застрочил направо-налево. А тут кривое дерево на радостях дню ветвями затрепетало – и гнездо долой, как шапку. Так ударился Ворон Воронович оземь, что всю память ему вышибло. Всё позабыл: себя самого, пакости, колдовство, полёты. Тысячу лет парил по воздуху, к почве не притрагиваясь – а почва на деле пересилила. Поднялся с луга простой дед, даже не чёрный, а седой, как падучая звезда. Еле-еле доплёлся к людям, постучатся: пустите обогреться да переночевать. И никто его не узнал, и все с миром приняли. Даже Ване и своему бывшему воронёнку стал дед Ворон вроде названного дедушки. А чтобы не совсем беспомощный он был, научил его местный сказочник сказки и песни слагать – да такие чудные, что звездочёт дедушке за них звезду с неба снял и деду на рубашку приколол и даже царь стал его на пиры к себе звать, чтобы гостей развлекал.

Я там был, 

мёд-пиво пил, 

песни громкие вопил.

Кто слушал – тот сам лучше моего споёт, а кто не слушал – у того дела поважнее есть.

______

• по-гречески – чревобесие