ГЛУБОКО В ТЕБЕ

Старенький автобус пропах бензином и пылью.

Рома Буравин ненавидел этот запах. Он ассоциировался с поездками на соревнования, с предстартовым мандражом, с необходимостью быть сильным, когда всё внутри сжималось в тугой, тревожный комок. Сегодня комок был особенно мерзким и большим. Он буквально задницей чувствовал, что что-то случится.

Он первым спустился по ступенькам, резко потянув носом осенний воздух, просто чтобы надышаться и перебить запахи. Прохлада была чертовски приятной после духоты салона, где два часа пахло бутербродами с колбасой и звучали идиотские анекдоты Артёма.

- Шевелитесь, не разбегайтесь, мне вас поголовно пересчитывать, что ли? – Рома, как капитан их сборной, нёс ответственность перед тренером и собственной совестью за всю команду. - Сумки в руки, строиться у входа. Костик, беги к администратору, забирай ключи и списки.

Команда послушно зашевелилась, покорная железной дисциплине, которую капитан выстраивал все три года. Роман был эталоном, живой легендой «Политеха». Высокий, симпатичный, с широкими плечами, прорисованными идеальным «треугольником» пловца, и упрямым, чётко очерченным подбородком. Его серые глаза всегда оставались холодными и бесстрастными. Вот только внутри у Ромы сегодня было чертовски неспокойно. И вовсе не потому, что он боялся соревнований. Он знал, что лучший. Как минимум, на уровне университетских сборных. Но совместные сборы у них были с «Универсалом».

«Универсал» означал одно. Давида Гарина.

Роман грубо отогнал навязчивый образ: смуглая кожа, горячая на ощупь даже после прохладного душа, чёрные, как смоль, непослушные волосы, в которые он с таким наслаждением впивался пальцами, и глаза, тёплые, как жидкий шоколад, которые когда-то смотрели на него с любовью. Потом смотрели с болью. А теперь, он знал, будут смотреть с ледяным равнодушием. Или с ненавистью. Ненависть он бы вынес. Равнодушие - нет.

- Ром, тебя чё, укачало? - тяжелая ладонь Артёма, брассиста, известного своим зверским аппетитом и простодушием, шлепнула его по плечу, едва не сбив с ног. - Лицо, как у инквизитора. Философский камень в грязи ищешь?

- Ключи ищу, - отрезал Роман, снова надевая привычную маску. - И чтобы через пятнадцать минут все были в холле. При полном параде. Понял?

- Есть, капитан! - Артем шутливо отдал честь и повалил помогать хрупкому на вид первокурснику Семёну вытаскивать его огромную сумку.

База «Олимп» была типичным порождением советской эпохи. Длинный пятиэтажный корпус цвета выцветшей охры, с тёмными, замызганными окнами и широкими, скрипящими дверями. Здесь ничего не менялось десятилетиями. Как и в его жизни, если не считать того самого полугодичного срыва, который он сам же и прервал.

Администратор, хмурая женщина с седыми волосами и в огромном свитере, молча протянула Костику пачку ключей с брелоками и несколько листов. Роман взял один из них, список расселения. Комнаты на двоих. Как капитан, он имел право первого выбора. Его пальцы скользнули по графам, выискивая самый спокойный, самый удалённый номер. 214. Конец коридора, окна во двор. Идеально. Тишина и уединение были ему нужны сейчас, как глоток воздуха для утопающего.

Он дождался, пока все члены команды получат свои ключи, отчитался перед тренером, суровым и молчаливым Иваном Сергеевичем, и наконец поднялся на второй этаж. В коридоре царил привычный для сборов хаос, хлопали двери, кто-то кричал, прося передать зарядку, из-за одной из створок доносились звуки гитары. Роман прошёл мимо, кивая ребятам, но не останавливаясь. Его цель была в конце.

Он вставил ключ, и старый замок со скрежетом провернулся. Рома глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, представляя, как закинет сумку на свободную койку, откроет окно, чтобы проветрить всё и пойдет устанавливать порядок среди своих не в меру разболтанных подопечных. План, действие, контроль.

Он распахнул дверь. И замер на пороге, как вкопанный.

Комната уже не была пустой. На дальней кровати, у окна, лежал раскрытый походный рюкзак цвета хаки, тот самый, который он узнал бы из тысячи. Рядом на тумбочке стояла полупустая бутылка минералки. А у самого окна, спиной к двери, стоял человек. Высокий, с узкой талией и мощной, широкой спиной, знакомой до каждой мышцы, до каждого изгиба позвоночника, до малейшей родинки на левой лопатке. На затылке вились те самые чёрные непослушные волосы.

Сердце Ромы провалилось куда-то в пятки, а затем с силой ударило в грудную клетку, заставив кровь оглушительно стучать в висках. Весь воздух из лёгких будто выкачали. В ушах зазвенело.

Не может быть. Этого не может быть.

Давид Гарин. Здесь. В этой комнате. В его комнате.

Он обернулся. Неспешно, будто чувствовал его приход своей спиной, будто ждал этого момента. Его лицо, смуглое с правильными, почти резкими чертами, оставалось равнодушным. А глаза выглядели совершенно пустыми. Прямо как в тот последний, отвратительный день, когда Рома, стиснув зубы, глядя куда-то мимо его плеча, выдавил свои трусливые, подлые слова: «Это ошибка. Между нами ничего не может быть. Забудь».

Прошло полгода. Шесть месяцев попыток забыть. И все они растворились в одну секунду.

- Буравин, - произнёс Давид. Его голос был ровным, без единой интонации, плоским, как поверхность бассейна перед стартом. - Кажется, мы соседи.

Это не было приветствием. Это был вызов. Констатация факта, за которой скрывалась целая вселенная из боли, гнева и невысказанных вопросов.

Рома почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он силой воли заставил себя сделать шаг внутрь, позволив тяжёлой двери с глухим стуком захлопнуться за его спиной.

- Гарин, - кивнул он, стараясь, чтобы его собственный голос не дрогнул, не выдал того урагана, что бушевал внутри. - Выходит, что так.

Он прошёл к своей кровати, спиной чувствуя на себе тяжёлый, изучающий, прожигающий взгляд. Сунул свою дорогую, функциональную спортивную сумку под кровать, делая вид, что разбирает вещи. Руки слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы прекратить это предательство. Он видел краем глаза знакомую, крошечную родинку на смуглой шее Давида, чуть выше ворота простой серой футболки. Простое пятнышко, которое сейчас казалось ему самым откровенным, самым болезненным напоминанием. Он помнил, как целовал это место. Помнил, как Давид вздрагивал от его прикосновений. Каждый мускул его спины, каждый вздох, каждое движение было ему знакомо и одновременно чуждо. Это была самая изощренная пытка.

- Не знал, что вы с «Универсалом» уже подъехали, - сказал Роман, просто чтобы разрядить тишину, сгущавшуюся, как чёрная смола. Его голос прозвучал хрипло.

- Мы приехали час назад, - ответил Давид, поворачиваясь к своему рюкзаку. Он начал выкладывать вещи на тумбочку. Дорогие беспроводные наушники, потрёпанный томик Сэлинджера, зарядное устройство, пачка жвачки. - Ты что, список соседей не изучал? Не похоже на тебя, Буравин. Ты же всегда всё контролируешь. До мелочей.

В его ровном, спокойном голосе прозвучал лёгкий, ядовитый подтекст. Контролируешь всё, кроме собственных чувств. Кроме того, что ты сам же и разрушил.

- Было не до того, - буркнул Рома, ощущая, как по шее разливается предательский жар. - Команду надо селить. Отвечать за всех.

Он рискнул поднять на него взгляд. Давид уже смотрел на него. Не отрываясь. Тёмные зрачки, казалось, впитывали весь свет в комнате. Напряжённая тишина снова заполнила пространство, густая, плотная и колючая. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, разделённые не расстоянием, а целой пропастью из невысказанных обид, боли и того самого животного, примитивного влечения, которое никуда не делось. Оно висело между ними, как заряженная молниями туча, готовая разрядиться в любой момент, снести всё это шаткое равновесие, всю эту показную холодность.

В коридоре послышались громкие, знакомые голоса и топот десятков ног, это поднималась и расселялась команда «Политеха». Дверь в соседний номер 215 с хлопком открылась, и кто-то громко заорал:

- Артём, ты куда мои чипсы дел, скотина?

Обычная, шумная, кипящая жизнь, бурлящая за тонкой стенкой. А здесь, в комнате 214, время застыло. Два полюса, два магнита, отталкивающиеся с одинаковой силой, с какой их тянет друг к другу.

- Ладно, - Рома прервал эту игру в гляделки первым. Ему показалось, что он вот-вот задохнется. - Мне надо к своим. Распределять время тренировок в бассейне.

- Конечно, капитан, - произнёс Давид, и в его голосе снова зазвучала та самая, едва уловимая, но отчётливая насмешка. Он повернулся к окну, демонстративно показывая спину. - Не смею отвлекать от высоких обязанностей.

Рома резко развернулся, выскочил в коридор и с силой прикрыл за собой дверь, не дав себе возможности сказать что-то ещё, сорваться, накричать. Он прислонился спиной к прохладной, шершавой поверхности стены, делая глубокий, прерывистый вдох, будто только что вынырнул с многометровой глубины. Руки сами собой сжались в бессильные кулаки. Голова гудела.

Из-за двери комнаты 215 донёсся взрыв хохота. Кто-то включил музыку. Жизнь шла своим чередом.

А вот внутри у Ромы творился настоящий дикий пожар. Полгода он убеждал себя, что забыл Давида. Что всё это ничего не значит. Но буквально пары минут в одной комнате хватило, чтобы осознать – ни хрена он ничего не забыл. И не отпустил.

***

Первая тренировка на базе стала для Романа чистейшим адом.

Он делал всё на автомате, разминка, отработка техники, серия спринтерских заплывов. Его тело, вымуштрованное тысячами часов, послушно выполняло команды, в то время как мозг был полностью занят одним. Он ловил каждое движение на соседней дорожке.

Давид плыл легко, мощно, с той самой отточенной грацией, которая всегда сводила Рому с ума. Каждый гребок его мускулистых рук, каждый всплеск воды от удара ногой отзывался в Роме глухим эхом где-то под ложечкой. Он старался не смотреть прямо, но боковое зрение улавливало всё. Капли, стекающие по смуглой спине, резкий поворот головы для вдоха, влажные пряди чёрных волос на лбу.

«Соберись, тряпка!» - мысленно крикнул он сам себе, заставляя выложиться на последней стометровке баттерфляем. Он пришёл к финишу первым, едва коснувшись бортика, и тут же услышал сзади знакомый, слегка запыхавшийся голос:

- Не плохо, Буравин. Для тех, кто пялится по сторонам, а не на воду.

Рома резко обернулся, срывая очки. Давид всё ещё был в воде, опираясь о бортик, его грудь равномерно вздымалась. Глаза по-прежнему были холодны, но в их глубине плескалось что-то озорное, язвительное.

- Я ни на что не пялюсь, - сквозь зубы процедил Рома, чувствуя, как заливается глупым румянцем. - Слежу за командой.

- Ага, я видел, как ты «следил» за мной на последнем вираже, - Давид криво усмехнулся и оттолкнулся от борта, уходя под воду длинным, стремительным нырком.

Роме захотелось что-нибудь швырнуть ему вслед. Вместо этого он резко развернулся и пошёл к лестнице, чувству себя полным идиотом.

***

Вечером атмосфера в комнате 214 напоминала минное поле.

Они оба занимались своими делами, тщательно избегая прямых взглядов и разговоров. Давид лежал на своей кровати в наушниках, уставившись в потолок. Рома с демонстративным усердием составлял график тренировок на завтра, раз за разом перепроверяя уже сто раз выверенные списки.

Тишина была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, пульсировала в такт секундной стрелке часов на тумбочке. Рома слышал каждое движение Давида, как он переворачивает страницу, как вздыхает, как поскрипывает пружинами кровать, когда он меняет позу.

Рома пытался не смотреть, но взгляд непроизвольно скользил в ту сторону. Давид был в простых спортивных шортах и чёрной футболке с каким-то затёртым логотипом. Его босые ноги, длинные, с чётко очерченными икрами, лежали на одеяле. Рома помнил, какими они были на ощупь, гладкими, сильными, обвивающими его бёдра…

Он резко отвёл глаза, ощутив знакомый, постыдный жар внизу живота. Предательское тело. Оно помнило то, что разум пытался выжечь каленым железом.

- Ты так на меня пялишься, Буравин, будто я твой следующий спортивный норматив, - раздался спокойный голос Давида. Он не смотрел на Рому, продолжая читать.

- Я не пялюсь, - автоматически бросил Роман, чувствуя, как глупо это звучит.

- Ладно, ладно, не пялишься, - Давид повернул голову, и его взгляд наконец встретился с Роминым. В нём не было злобы. Только усталая насмешка. - Просто предупреждаю, от долгого рассматривания может испортиться зрение. Особенно, если рассматривать что-то неприглядное.

- Ты себя неприглядным не считал, - вырвалось у Ромы прежде, чем он успел подумать.

Давид медленно сел на кровати, опустив ноги на пол. Движение было плавным, но в нём чувствовалась скрытая сила и готовность к прыжку.

- Много чего изменилось за полгода, - тихо сказал он. - Или ты думал, я так и останусь тем наивным идиотом, который витал в облаках, пока ты… Что ты там делал? Правильно свою жизнь строил?

Рома встал. Ему нужно было пространство, воздух. Комната внезапно стала катастрофически маленькой.

- Я не хочу это обсуждать.

- А я и не предлагаю, - Давид пожал плечами и снова надел наушники, явно давая понять, что разговор окончен. Но его поза и напряжённая спина говорили об обратном.

Роман вышел в коридор. Он прошёлся до конца, глядя в грязное окно на темнеющий двор, потом обратно. Он чувствовал себя загнанным зверем. Что уж там говорить, он был не готов увидеть Давида несколько месяцев спустя. Не готов от слова совсем. Жгучее желание, казалось, не только никуда не делось, сейчас, когда они встретились, оно выросло как минимум втрое. Потому что, да, он смертельно соскучился. Но больше не имел никакого права, морального тем более, даже думать о чём-то таком. Сам виноват.

Вернувшись в комнату, он увидел, что Давид лежит, повернувшись лицом к стене, но по напряжению его плеч было ясно, что он не спит.

Раздеваясь перед сном, Рома снова поймал себя на том, что краем глаза следит за тем, как Давид стягивает футболку через голову, обнажая знакомую линию спины, узкую талию. Он резко повернулся и потушил свет на своей тумбочке, погрузив комнату в полумрак, и постарался унять бешено колотящееся сердце.

Он лёг на спину, уставившись в потолок. Через несколько минут до него донесся ровный, глубокий звук дыхания Давида. Или тот притворялся? Рома лежал неподвижно, слушая этот звук. Он знал его. Засыпал под него те несколько счастливых месяцев, что были у них. Это дыхание было ему дороже любой музыки.

И сейчас оно раздирало душу в клочья. Он был так близко. Достаточно было протянуть руку. Но между ними лежала стена, которую он, Роман, и возвёл. Кирпич за кирпичом, из страха, из трусости, из ложного чувства долга перед матерью, перед обществом, перед своим искажённым представлением о норме.

«Это ошибка», - снова прозвучало в его памяти. Самая большая ложь, которую он когда-либо говорил.

Он не знал, сколько пролежал так, но когда дверь в соседнем номере грохнула, он вздрогнул. Полоска света под дверью погасла, кто-то выключил свет в коридоре. В комнате воцарилась темнота.

И в этой темноте напряжение, витавшее между кроватями, стало почти осязаемым. Оно вибрировало в воздухе, как натянутая струна. Роме казалось, что он слышит, как бьётся сердце Давида. Или это стучала в висках его собственная кровь?

Он сжал веки, пытаясь заснуть, но перед глазами стояло одно и то же. Холодные, пустые глаза Давида, сказавшего: «Буравин. Кажется, мы соседи».

Им предстояло прожить бок о бок несколько дней, и Рома уже понимал, самая тяжёлая часть была впереди. И заключалась она не в сосуществовании с Давидом в одной комнате, а в борьбе с самим собой. С тем, что он всё ещё чувствовал. И, чёрт возьми, как сильно он это чувствовал.