ГЛАВА 8. НУ И ЧЁ

Никогда не вмешивайся в чужое страдание… Помочь можно только тому, кто готов к помощи.

— Шуньятананда

* * *

Гриша

В шесть утра будильник сказал своё: «ОНА — БОГИНЯ. БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ». День 5 из 7.

Я лежал на своём краю, лицом к её половине. Половина была пустая и гладкая. Подушки не было уже пять ночей.

Пятница. По графику на холодильнике у неё сегодня ночь. Значит, днём она будет спать, а в шесть вечера уедет до утра. А в субботу и воскресенье — «OT». Мы, может, и не увидимся до понедельника.

До последнего дня.

Я встал. Спустился. Кроксы стояли у двери, как я их поставил в два часа ночи: чистые, сухие, носками наружу. Пятно на левом — на месте.

На тумбочке сидел каганер. Под ним — квитанция из Роузвилля, вся в красных полосах.

Я хотел убрать. Спрятать. Потом подумал: а зачем? Это не секрет. Это — я. Какой есть. С претензиями, подчёркнутыми красным, и с человечком, который на них сидит.

Оставил.

Сварил кофе. Налил в термокружку. Две таблетки, сливки. Поставил у кроксов. Ей сегодня на работу не утром — но вдруг проснётся, спустится. Пусть будет. Остынет — ну и пусть.

Уехал в семь. На первый вызов, в Карм-айкл.

* * *

Лариса

Я проснулась в двенадцать. После вчерашнего — после мальчика, после стола, после «Laura is a treasure» — спала как убитая. Без снов. Маша уже ушла в школу, в доме было тихо и прохладно.

Семьдесят два.

Я спустилась на кухню босиком, в халате с ромашками. И увидела у двери свои кроксы.

Я их не узнала сначала. Подумала — новые. Потом подошла.

Мои. Те же. Стёртые пятки. Но чистые. Каждая дырочка — чистая. Как будто их кто-то… вымыл. Руками. Щёткой.

А на левом — пятно. Осталось.

Я взяла кроксу. Посмотрела на пятно. Повертела. Оно не отмылось — или его не стали отмывать? Вокруг всё чисто, до белого, а пятно — нетронутое. Ровно по краю. Будто обвели.

Рядом стояла кружка. Холодный кофе. Я отпила. Две таблетки. Сливки.

И тут я увидела тумбочку.

На тумбочке сидел маленький керамический человечек в красной шапочке со спущенными штанами. И какал.

Я смотрела на него, наверное, минуту. Потом засмеялась. Не хотела — само. Одна, в пустом доме, в халате с ромашками, с холодным кофе в руке.

Под человечком лежал листок. Квитанция. Гришин почерк — квадратный, инженерный, буквы как кирпичики. И всё — в красных полосах. Толстых, жирных, маркером. Я осторожно сдвинула человечка и взяла листок.

Лариса должна — спрашивать меня, а не Райана. Говорить со мной по-русски. Не брать лишних смен…

Сначала мне стало обидно. Резко, горячо. Вот, значит, как. Список. Претензии. Он ещё и подчеркнул. Чтобы я поняла, видимо, что это важно.

Потом я прочитала дальше.

Маша должна — говорить по-русски. Не называть меня дядюшкой Стэном.

Толик должен — заткнуться.

Я фыркнула.

Америка должна — признать мой диплом. Платить мне, как инженеру. Не называть меня Грег.

Я должен — быть главным. Быть мужиком. Не быть подкаблучником. Зарабатывать больше. Знать, сколько стоит электричество. Не плакать. Не проиграть.

Я села на нижнюю ступеньку лестницы. С листком в руке.

Это был не список претензий ко мне. Ну, то есть и ко мне тоже. Но не только. Это был список претензий ко всему. К миру. К Америке. К себе. «Не плакать. Не проиграть». Двадцать лет я с ним живу — и никогда не видела, чтобы он это писал. Даже думал вслух — не видела.

А красные полосы…

Я посмотрела ещё раз. Они шли по каждой строчке. Не только по моим. По всем. По «Толик должен заткнуться». По «Америка должна». По «Я должен — не плакать».

Это не подчёркивание, поняла я. Он не выделял. Он — вычёркивал? Нет, не вычёркивал, текст читается. Он… отмечал. Как размечают трубы перед резкой. Я видела у него в фургоне такие трубы, с красными полосками. Здесь резать. Здесь. Здесь.

Он размечал, что резать.

Я сидела на ступеньке, и по лицу у меня текло, и я не понимала почему.

Потом сфотографировала листок. Отправила Свете в вотсап. Без подписи.

Света ответила через минуту — в Самаре был вечер:

Это что??? Он к психологу пошёл???

Я подумала. Вспомнила вчерашнюю ночь. Как я лежала у Маши на надувном матрасе, не спала, слушала. Как в десять завёлся фургон — и уехал. Как в половине второго вернулся. Как он долго возился внизу, в прихожей, с какой-то водой, со щёткой. А утром в прихожей пахло пивом. И ещё чем-то — сладким, травяным, аптечным. Как бабушкина настойка от простуды.

Посмотрела на каганера.

Не знаю, Свет. Кажется, он по ночам в бар ездит.

В БАР?! Он же не пьёт!

Вот и я о том. Пахнет от него травами какими-то. И вот — человечка этого откуда-то привёз.

Лар, может, у него кризис среднего возраста?

Может. Долго объяснять.

Я положила листок обратно. Ровно, как лежал. Поставила сверху человечка. Он сидел на Гришиных претензиях и делал своё дело с невозмутимым спокойствием.

Я пошла наверх, в Машину комнату, на надувной матрас. Мне надо было ещё поспать до ночной смены.

Дверь я не закрыла совсем.

* * *

Гриша

Около двух позвонил Толик.

— Гриня, — сказал он вместо «привет». Голос был какой-то странный. Виноватый и восторженный одновременно. — Ты только не психуй.

— Что?

— Ты в чате «Русский Сакраменто» сидишь?

— Нет.

— А в «Наши в Ситрус-Хайтс»?

— Нет.

— А в «Славянская община Калифорнии»?

— Толя. Что случилось?

Он помолчал.

— Самцов, — сказал он. — Выложил. Себе в сторис. Ну, и в канал. Видео. С семинара. Как ты на сцене. «Кто в доме главный?» — «Она. Она — богиня». И подпись… — Толик кашлянул. — Ну, подпись там. Неважно.

— Какая подпись?

— Гриня, неважно…

— Толя.

Толик вздохнул.

— «Вот так выглядит олень. Не будь оленем, брат». С буквой «а». Через «а», понимаешь. «Алень».

Я лежал под кондиционером в Карм-айкле, на спине, в стекловате, с фонарём на лбу. Смотрел на ржавые болты над собой.

Олень. Через «а».

Свитер с оленями. Олень с крестом на рюмке. А теперь — я сам олень.

— И что? — спросил я.

— Как «и что»?! — Толик аж задохнулся. — Его уже весь город посмотрел! Двенадцать тысяч просмотров! В «Наших» уже репостнули, там комментарии — сто штук! «Каблук», «тряпка», «таких надо…». Гриня! Тебя ж все знают! У тебя на фургоне написано «Russian»!

Мартышка в голове проснулась сразу. Прыгнула на самую высокую ветку и заорала: «Позор! Все видели! Клиенты! Соседи! Валентина в "Европе"! Отец Николай в церкви на Санрайз! Твоя жизнь кончена! Надо ответить! Надо написать в комментарии! Надо позвонить Самцову и…»

Я положил свободную руку себе на живот. Как он вчера.

Вдох. Стекловата колется под спиной. Болты над головой. Запах старого фреона.

Выдох.

— Толь, — сказал я. — Пусть смотрят.

— Что?!

— Пусть смотрят, говорю. Двенадцать тысяч — ну и хорошо. Может, кому-то пригодится.

— Гриня, ты… — Толик замолчал. Долго молчал. Потом сказал совсем другим голосом, тихим, без восторга: — Гриня, ты там как вообще?

— Нормально, Толь.

— Нет, правда.

Я подумал.

— Не знаю, Толь. Честно — не знаю. Но не так, как раньше.

Толик посопел в трубку.

— Ладно, — сказал он. — Если что — звони. Я… это. Я там тоже комментарий оставил. Под видео.

— Какой?

— «Заткнитесь все». — Он хмыкнул. — Удалили. Через пять минут.

Я засмеялся. Толик засмеялся тоже.

Толик должен — заткнуться, подумал я. А Толик, оказывается, сказал «заткнитесь» за меня.

Мне пока непонятно сие.

* * *

Третий вызов был в старый одноэтажный дом в Карм-айкле, на тихой улице с огромными дубами. Открыла старушка. Маленькая, сухая, в очках, с палочкой. Русская — я сразу понял по «здравствуйте» без акцента.

Она смотрела на меня как-то особенно. Пока я менял ей фильтр и чистил дренаж, она стояла в дверях кухни, опираясь на палочку, и смотрела.

Когда я закончил и выписывал квитанцию, она сказала:

— Это ведь вы.

Я поднял голову.

— Что — я?

— Ну, в интернете. Внучка мне показала вчера. «Бабуль, смотри, какой дурак». Вы там на сцене сказали: «Она — богиня».

Я почувствовал, как краснею. Как школьник.

— Я, — сказал я.

Старушка помолчала. Потом подошла поближе, медленно, постукивая палочкой. Посмотрела на меня снизу вверх, сквозь очки.

— Мой Вениамин Аркадьевич меня так называл, — сказала она. — Пятьдесят два года. «Моя богиня». При всех называл. На заводе над ним смеялись. Здесь, в Америке, над ним смеялись. Сын над ним смеялся. — Она улыбнулась. — А он всё равно называл.

— А где он сейчас? — спросил я. И тут же понял, что спросил глупость.

— Там, — сказала она просто. И кивнула куда-то в сторону окна, где качались дубы. — Шестой год уже.

Мы помолчали.

— Не слушайте их, — сказала старушка. — Этих, которые смеются. Они ничего не понимают. Вениамин Аркадьевич говорил: богиню не та жена делает, которую называют. Богиней жену делает тот, кто называет.

Она взяла у меня квитанцию, расписалась дрожащей рукой. Денег дала больше, чем я написал. Я хотел вернуть — она махнула палочкой.

— Купите вашей богине цветы, — сказала она. — Только не розы. Розы — это для дураков. Купите полевые.

* * *

Гриша и Маша

Лариса уехала на ночную смену в шесть тридцать. Мы с ней не виделись: когда я приехал, она уже была в машине. Помахала мне через стекло. Коротко. Но помахала.

Я так и стоял у фургона с букетом полевых цветов, купленных на фермерском рынке у мексиканца. Ромашки, васильки, какая-то жёлтая трава. Три доллара. Не успел.

Поставил их в банку из-под огурцов на кухонном столе.

Маша сидела в гостиной. Без наушников. Это меня насторожило сразу. Маша без наушников — это как фургон без колёс.

Она смотрела на меня. И лицо у неё было… я такое лицо видел у Ларисы. Вчера. Когда она говорила про мальчика.

— Пап, — сказала Маша. По-русски. — Мне надо тебе кое-что показать.

* * *

Она принесла папку. Обычную, пластиковую, синюю, с кнопкой.

— Я не рылась, — сказала она быстро. — Честно. Я искала свою зарядку, мама её взяла позавчера. Открыла её ящик в тумбочке. А там это.

Она положила папку на кухонный стол, рядом с банкой полевых цветов.

На папке был стикер. Печатный. Law Office of Patricia Nguyen. Family Law. Free Initial Consultation.

Family Law. Семейное право.

Я открыл папку.

Сверху лежала визитка. Под ней — листок с рукописными заметками, Ларисиным почерком, по-английски. Даты. Вопросы. «Custody — joint?» «House — sell or buy out?» «Spousal support — ?»

Под листком — бланк. Официальный, калифорнийский, с гербом штата в углу. Petition — Marriage/Domestic Partnership. Заполнен наполовину. Её имя. Моё. Дата брака. Дата переезда. В графе «Основание» стояла галочка: Irreconcilable differences.

Непримиримые разногласия.

Подписи не было.

Дата на заметках — за две недели до того вечера с термостатом. За две недели до бара. До Сэнсэя. До всего.

Она готовилась уйти раньше, чем я начал.

Окончание главы — по ссылке: https://telegra.ph/GLAVA-8-NU-I-CHYO-okonchanie-10-29