ГЛАВА 6.

Тайга не прощает громких слов. Она вообще не прощает — она просто ждёт. Ждёт, когда путник устанет, когда собьётся с пути, когда поверит, что вышел к свету, а выйдет прямо в раскрытую пасть. Мейсон знал это правило с детства. Знал — и всё равно пропустил тот миг, когда лес вокруг них перестал быть просто лесом.

Утро в тайге не наступает,а вползает. Сначала сырость становится не просто холодной, а пронизывающей до костей. Потом серый свет сочится сквозь лапы елей, не разгоняя тьму, а лишь окрашивая её в цвет старого пепла.

Мейсон уже не спал примерно час или меньше. Он просто сидел, слушая лес и редкий храп Лейма, и думал о том, что они ищут иголку в стоге гниющего сена. Он разбудил парня пинком, когда небо окончательно посерело.

— Подъём, зубочистка. Если твоя сестра ещё жива, она не ждёт, пока мы выспимся, а по любому уже кого нибудь да угробила своим характером.

Лейм вскочил, мгновенно собранный, хотя под глазами залегли тени. Страх за сестру гнал его сильнее любого кофеина. Они двинулись вдоль реки, как и планировали. Мейсон шёл первым, считывая следы так же легко, как городской житель читает вывески на магазинах. Сломанная ветка, примятый мох под снежинками, след от ногтя на коре, схоже с следами рыси,но был её почерк: неглубокий,порывистый и с следами крови её. Для него это был язык, на котором лес говорил с ним всю жизнь. Здесь температура холоднее и снег лежит как конце ноября, да и сейчас уже не Август, не Сентябрь и Октябрь.

Примерно через два часа такого пути они нашли место ночлега Лолиты. Остатки костра, примятый снег с промежутками замёрзшей травой, где она лежала, горстку раздавленных ягод, уже успевших засохнуть кровавыми пятнами на камне.

— Она была здесь, — Лейм упал на колени, трогая пальцем пепел, смотря на следы,а затем вновь на пепел. — Совсем недавно, значит она совсем рядом, пошли уже скорее.

Мейсон лишь молча осматривал поляну. Его взгляд цеплялся за детали: ломанные ветви, ветер и след, уходящий резко в сторону. Не прогулка — бегство от чего то или от кого-то. Он выпрямился, вглядываясь в лес.

— Она побежала туда. Хотя может быть не одна. — проворчал он

— В смысле? — Лейм поднял на него испуганные глаза, как оленёнок.

— Имею ввиду что твоя сестра сумасшедшая баба, без даже базовых норм, иначе как объяснить как она умудрилась, по-моему мнению, каким то маугли. Или может вовсе какой нибудь медведь за ней гнался.

— Медведь?! — сказал тревожно Лейм Мейсону, раскрыв свои глаза широко.

— Не ну я так, к слову. — Мейсон присел, разглядывая вмятину. — Прям портрет твоей потеряшки.

— ты распознаёшь портрет с помощью их пяток? Ой фу... — Лейма передёрнуло. Представляя в голове всё мерзкое, что видал в глубинах интернета

— Пошли, — скомандовал Мейсон, снимая с плеча арбалет и заряжая его. Сердце колотилось ровно, хищник внутри настраивался на охоту. Но на кого именно — на саму Лолиту, которая уже успела изрядно его разозлить, возможно и на кого-то ближе к себе, он и сам не знал. Охота сама по себе не предсказуема.

***

Я уже не знаю сон ли это, или явь жестока? Я вновь просыпаюсь и вижу лишь болото, рога болотного дьявола и лица тех, кого я погубила за одну ночь и за несколько ночей. Я не знаю этого уже давно — может быть, с той самой ночи, когда я впервые увидела болото. А может быть, гораздо раньше. Может быть, я никогда не просыпалась по-настоящему с того самого дня, как он впервые дотронулся до меня своими длинными белыми пальцами, пахнущими мелом и старостью. Всё смешалось в один кулич. Река шумит — а это не река. Это они шепчутся, Хотят меня убить. Я слышу их голоса в плеске воды, в шелесте листвы, свист ветра, в хрусте снега и веток под чужими ногами. Они всегда здесь. Всегда рядом. Ждут когда можно вновь мною завладеть как игрушкой ребёнок. Самое страшное и противное это то,что я слышу и того, кто лгал, убивал всех и меня. Подчинил тогда к себе в свою семью не один десяток простых и бездомных, их стая как собак.

Я слышу. Я всегда тебя слышу, проклятый ты альбинос, белая тварь, червь, выползший из гнилого пня. Ты мёртв. Ты разбился. Я видела, как твоя голова раскололась, как арбуз, о руль мотоцикла. Ты не можешь говорить со мной. Но ты говоришь, как дьявол к приспешнику.

Я сижу то ли в воде, то ли на земле суровой, я ничего не вижу. Холодно. Холод пробирает до костей, до самого нутра, до того места, где у нормальных людей душа, а у меня лишь зияющая пустота, затянутая паутиной. Руки мои в крови. Я смотрю на них и не могу вспомнить, чья это кровь. Моя? Его? Чья-то ещё? Вспоминаю это лишь когда вижу по ногам красную нить, говоря мне о погрешности.

Перед глазами всё плывёт.

Они выходят из леса. Один за другим. Я вижу их так же ясно, как вижу свои ладони: женщины в длинных белых рубахах, с лицами, изрезанными словами на латыни; мужчины с оленьими рогами, растущими прямо из черепа; дети с пустыми глазницами, в которых копошатся черви. Они идут ко мне медленно, торжественно, как на крестный ход. Они молчат, обет молчания у них вечна и моя очередь скоро достигнет.

— Это не я, поверьте истине, я не хотела вас убивать! Прошу, Господи, прости меня за мои грехи, я не убивала вовсе женщин и детей! Он всё сделал без моих очей, а сам раскаялся мне что поможет мне как ты ему с небес! Но он лжец, ведь ты меня не спасал все эти годы от горя!— тихо плакала она, смотря вниз, а руки в замок вверх, отдавая будто дань небесам. Её сердце будто замерло как у умершего.

***

Они шли по следу ещё час. Лес вокруг менялся. Ели становились выше, мох — толще, под ногами всё чаще хлюпала вода. Воздух казался тяжелым, спертым, будто здесь нечем было дышать. Пахло гнилью и чем-то ещё сладковатым, тошнотворным даже.

— Мистер Хейрал... — голос Лейма дрогнул, — мне тут не нравится.

— Мне тут тоже не нравится, — отрезал Мейсон. — Заткнись и слушай.

Он услышал это первым. Тихий, надрывный звук. Не вой, не плач, а что-то среднее — скулёж раненого зверя, который пытается зализать раны и боится собственной тени.

— Там, — шепнул он, сворачивая в сторону. Они вышли на небольшую поляну, окружённую замшелыми валунами. Посередине, сжавшись в комок у поваленного дерева, сидела Лолита. Она была жива. Но с первого взгляда было понятно что она здесь не одна. Одна не в плане физически, а психологически.

Солнце уже не грело — оно только красило снег в цвет запёкшейся крови. Длинные тени тянулись от деревьев, как пальцы мертвецов. И в одной из таких теней, на коленях, почти по пояс в сугробе, сидела Она. Чулки превратились в лохмотья, ночные рубашки почти не осталось — только кружевной воротник, жалкий, как последняя память о доме. Волосы растрёпаны, слиплись от пота и снега. Она не шевелилась. Только смотрела прямо перед собой остановившимися глазами и что-то шептала.

— Лола! — Лейм рванул вперёд, проваливаясь в снег по колено, но Мейсон перехватил его за шкирку, дёрнул назад, как котёнка от бешеного пса.

— Стой. — твёрдо сказал Хейрал,— Я сказал — стой.

— Пусти! Это же она! Ей нужна помощь,— возразил он, пытаясь оторваться от жесткой хватки мужика, а сам достал из внутреннего кармана запасной Реланиум с иглой отдельно. Мейсон же всмотрелся в женщину. Что-то было не так. Она не реагировала на них. Даже не моргнула, когда ветка под ногой Лейма хрустнула так, что эхо ушло в лес. Она просто сидела в снегу, покачиваясь, и шептала. Одно и то же. Снова и снова.

— …спаси и сохрани… спаси и сохрани… спаси и сохрани…

Это не была молитва. Это был звук. Как у сломанной игрушки, которая заела на одной фразе. Молитв он слыхал не раз за свою жизнь, даже в юности сам это проговаривал в наивности, не зная одного правила жизни.

— Лейм, — тихо сказал Мейсон, доставая арбалет. — Не подходи к ней.

— Ты что, с ума сошёл?! — парень вырвался и, не слушая больше, побежал к сестре. — Лола! Сестрёнка! Это я! Это Лейм!

Она подняла голову, смотря вроде как и в душу двоим, а вроде в никуда. Глаза у неё были чужие. Зрачки — один широкий, как у наркомана, другой узкий, как у зверя в прицеле — смотрели сквозь него. В них не было узнавания. Не было жизни. Только ужас. Такой глубокий, что, казалось, он выел ей душу изнутри, оставив одну оболочку.

— Ло… — Лейм замер.

—ты мертвец.

Она вскочила как ошпаренная. Снег взметнулся в воздух белым облаком, и в следующую секунду она уже была рядом с ним — босая, с руками, похожими на птичьи лапы, но с такой силой в пальцах, что Лейм не успел даже вскрикнуть, когда она вцепилась ему в плечи и повалила в снег.

— Лола! — закричал он. — Лола, это я! Я! Лейм! — ногами он пытался повалить её с колен на бок, а руками уже закрепил иголку в шприц с веществом. Только вот вколоть сложно, ведь это не как в фильмах: взмахнул и воткнул иглу, вколотое вещество мгновенно действует и всё происходит быстро и гладко. Нет-нет-нет, здесь быстрее убить получится. Наконец скинув с неё всей силой в сторону,тот подскочил,но сразу же пришлось руками отбиваться от безумной хватки своей же сестры,пока она говорила под нос непонятно для него.

— Хейрал, стреляй! Стреляй в её селезёнку или в ногу! — отчаянно завопил он Мейсону, чувствуя что силы кончаются. — Лола! Остановись, прошу тебя! Ты не там! Отпусти, больно же!

Она стиснула сильнее. Когти — нет, ногти, давно не стриженные, острые как у дикого зверя — впились в ткань его куртки, в кожу под ней. Лейм закричал.

Мейсон вскинул арбалет. Времени совсем не было. Он видел это сотни раз — тот миг, когда жертва перестаёт быть жертвой и становится добычей. Лолита уже не контролировала себя. Ещё секунда — и она порвёт брату горло. Не со зла. Не по злому умыслу. Просто потому, что внутри неё сейчас жил только страх, и страх этот требовал убивать. Только вот он на мгновение замер с арбалетом в руках, в душе это были минуты размышления. Понимает: её нет. Той бабы, которая крыла его матом у реки, которая дралась как чёрт, которая смотрела на него с вызовом, её больше нет. В этих глазах пустота. Абсолютная. Такая пустота бывает только у тех, кто уже перешагнул черту и не вернулся.

Он видел такие глаза. У Сэнди, когда перерезал ей горло, а затем сделал из её кости в верного помощника проливание крови. У отца, когда он насадил его на рогатину. У тех, кто уже не здесь, хотя тело ещё дышит.

Это возможность не спасти человека, а убить того, кого хотел долгое время.

Время есть, а значит успеваю. Я всегда успеваю. Я лучший охотник в этих горах, я попадаю в глаз белки с пятидесяти метров, я не промахиваюсь. Никогда — так проговаривал он себе в мыслях.

— Лейм! — крикнул Мейсон. — Замри!

Парень не замер, наоборот дёрнулся, пытаясь вывернуться, и в этот самый миг Мейсон нажал на спуск. Стрела сорвалась с тетивы с тихим свистом. Мейсон целился в Лолиту. В плечо. Только в плечо, чтобы обездвижить, чтобы свалить с брата, чтобы дать себе секунду подбежать и…

Лейм дёрнулся.

Снова.

Прямо под стрелу.

Она вошла не в плечо Лолиты. Она вошла в глаз Лейма.

На одно мгновение всё замерло. Снег перестал падать. Ветер перестал выть. Даже деревья, кажется, перестали скрипеть, потрясённые тем, что только что произошло. Лейм пошатнулся, уронив на снег капли крови, медленно, очень медленно поднял голову. В его здоровом глазу — карем, оленьем, испуганном — застыл вопрос. Беззвучный, детский, бесконечно удивлённый вопрос: «Мам?»

А потом он рухнул в снег.

Лолита покачнулась. Хватка её разжалась, пальцы разлепились, и она уставилась на свои руки, залитые чем-то тёплым, алым, дымящимся на морозе.

— Лейм? — позвала она. Голос её изменился. Стал не прежним, а мягче,но тревожнее. Стал её. — Лейм, братишка, вставай... ну чего ты разлёгся, снег же холодный! Простудишься!

Она опустилась на колени рядом. Перевернула, прижав к себе как маленького ребёнка: левую руку на его затылок, а правой рукой обхватила его тело, пока она губами прижалась к его виску, целуя, словно утешая.

Мейсон стоял и смотрел. Он не мог пошевелиться. Арбалет выпал из рук, утонул в сугробе, но он даже не заметил.

Лолита смотрела на лицо брата. На стрелу, торчащую из глазницы. На кровь, которая всё текла и текла, пропитывала снег, делала его красным, липким, страшным.

— Лейм... — прошептала она. — Леймочка, миленький, вставай. Мы пойдём домой... я чай согрею... ты же любишь мой чай... с облепихой... вставай.— Она качала его, как в детстве, когда он был маленьким и плакал по ночам. Она шептала что-то бессвязное, ласковое, глупое. Она целовала его в макушку, в лоб, в щёку, обходя стороной то, откуда торчало древко стрелы. Она чувствовала как его рука, которая вцепилась в его рукав ослабла, а глаз прикрылся, закрывая зрачок ресницами, но было уже ясно: он мёртв.

— Я здесь, — шептала она. — Я с тобой. Я никому тебя не отдам. Никому. Слышишь? Ты мой. Ты всегда был моим. Только моим. Я тебя вырастила, я тебя выходила после пожара как собственного кровиночку, я тебя...— Она замолчала, подняла голову, посмотрела на Мейсона. В её глазах больше не было безумия. В них была пустота. Та самая пустота, которая бывает только у людей, которым больше нечего терять. Нечего бояться. Нечего ждать.

— Ты, — сказала она тихо. — Ты убил его. Ты убил моего мальчика.

Мейсон молчал. Он не знал, что сказать. Впервые в жизни он не знал, что сказать. Она говорила это не ему. Она говорила это небу, снегу, лесу, всем тем пустым глазницам, что смотрели на неё из её же дома, из её же прошлого, из её же кошмаров.

— Я никого не... — начал Мейсон, но она перебила его. Не криком. Не руганью. Тихим, страшным голосом, от которого у него по спине побежали мурашки. — Замолчи.

Она снова прижала к себе Лейма. Крепко, до хруста, до боли, будто пыталась вдавить его в себя, в своё тело, в свою утробу, хоть он и не её реальный сын, а лишь младший брат, но она годами в душе считала его своим ребёнком.

— Леймочка... — шептала она. — Прости меня... это я... это я во всём виновата... я пошла тогда ночью к реке... я сорвала ту ягоду... я... я...— она не договорила, дальше были лишь её рыдания и проклятия на себя же.

Мейсон стоял в десяти шагах. Арбалет выпал из рук и утонул в сугробе. Он смотрел на эту картину — женщину в разорванной ночнушке, прижимающую к себе мёртвого брата, снег, кровь, вечерний свет, — и не мог пошевелиться. Он убил много зверей. Он убивал людей. Но никогда ещё смерть не выглядела так… непоправимо. Он должен чувствовать сочувствие и горе, но чувтсвовал лишь в этот момент непривычное удовлетворения жажды.

Глаза у неё были пустые. Абсолютно. Те самые глаза, которые он когда-то назвал «свободными», — теперь в них не было ничего ни ненависти, ни боли. Только тишина. Она посмотрела боковым зрением на него сквозь снегопад, и Мейсон вдруг понял: она его не видит. Она вообще никого больше не видит.

— Уходи, — сказала она тихо. Голос сел, сорвался, превратился в хрип. — Уходи, пока я ещё не встала.

Мейсон смотрел на неё, медленно отступая назад, прихватив с собой арбалет, но онине ушёл, он оишь скрылся в соснах, наблюдая как его заклятый враг прижимает к себе то, что ей дорого,но утеряно на вечно. Она смотрит на небо, а оно ясное, с облаками, будто то,что произошло это пустяк или вовсе не было.

Произошло горе, пока небо чист как свет божий, будто это мелочь для мира, но не для внутреннего мира человека в момент горя своего.