ГЛАВА 28. ТУДА И ОБРАТНО.

Пару дней мы жили втроём: я, Вова и Ильнур. Но «террористов» меньше не становится, и было понятно, что место Серёги долго пустовать не будет.

30 апреля к нам заехал паренёк лет 20. Невысокий рост и короткие светлые волосы — это у него было общее с Серёгой. В остальном он был совсем другой. Он был как на пружинках, ходил по хате туда-сюда, нервно сжимая свои пухлые губы.

Немногое, что нам удалось выяснить от нашего нового сохатника в первый день, — это то, что зовут его Саша и что он из Челябинска. А ещё то, что он «не приемлет» то, чем я «занимался», и считает, что от меня надо держаться «подальше». Выяснять, откуда он знает, чем я «занимался», я в тот день не стал: его душевное состояние к тому явно не располагало.

Небольшой словесный конфликт произошёл на следующий день между Сашей и Вовой. Успевший «нарезать» шагами по хате не 1 км, Саша уснул, когда Вова включил репродуктор. Саша отреагировал нервно:

— Ты специально включил, меня побесить?

— Ты давай не лезь со своими правилами, — ответил Вова, — мы всегда в это время радио включаем. А то, что ты тут топал как слон, когда мы спали, — это, по-твоему, нормально?

— Это я топал?! Вот в этих мягких тапках я, по-твоему, топал? Что это ты мне высказываешь?

— А я тебе тогда и не высказал. Сейчас говорю, поскольку ты бурно реагируешь.

— Ребята, давайте жить дружно! — не выдержал я. — Ладно, давайте пока выключим радио, пусть человек отдохнёт. Но, Саша, давай на будущее немного подстраивайся под нас.

На прогулку Саша не вышел. И в прогулочном дворике мы с Вовой обсуждали его.

— Что он себе позволяет? — возмущался Вова. — Он считает, что он тут что-то может указывать. Небось и убираться откажется, когда придёт его очередь. Надо его на место ставить.

— Насчёт уборки — не знаю, может и не откажется. Но на место ставить надо, — согласился я, — причём нам всем вместе надо. Ко мне он вообще как к изгою относится. И я прошу встать на мою защиту. Но ты видишь, в каком он душевном состоянии. Не похоже, что он по натуре наглый и вредный. Надо как-то постараться дать понять, что мы на доверии отношения строим.

— Я не собираюсь перед ним кланяться. Я не психолог. Не нравится — пусть переезжает.

— Ну пусть переезжает, вроде он сам хочет… а так — поживём — увидим. Но я всё-таки попробую показать, что мы тут не враги ему.

…

Удивительно, но через пару дней мы с Сашей уже стали дружны. Он уже хотел получше обустроиться в нашей хате, планировал добиться затянуть сюда новый кран заместо постоянно текущего старого, новую розетку, кое-какой спортивный инвентарь. Конечно, от уборки, когда пришла его очередь, он не отказался.

Наконец мы узнали от Саши, из-за чего он оказался в этих местах. Оказывается, по той же причине, что и мои бывшие уфимские сохатники Руслан и Фанис. Саша тоже за деньги поджёг трансформатор на железной дороге. Впрочем, «поджог» — громко сказано. Как и у уфимских ребят, только краска обгорела.

Забегая вперёд, скажу про интересный нюанс, о котором я узнал позже: «заказ» ребятам, среди которых был Саша, поступил тоже с аккаунта Виталика. Того самого, с которым я познакомился в Уфе. Причём сам Виталик в это время уже сидел в уфимском централе, а его телефон был изъят сотрудниками спецслужб при задержании ещё в Питере, откуда он родом. Кажется, подтверждается моя догадка о том, кто же истинный заказчик… Я намекал читателю об этой догадке ещё будучи в Уфе, когда в четырнадцатой главе описывал своё знакомство с Русланом.

Мою историю, какова она есть, Саша уже тоже знал от меня. От пренебрежения ко мне у него и следа не осталось. В подтверждение этому он, когда мы курили в туалете, протянул мне руку.

…

8 мая открылась кормушка, и в ней показалась оперская рожа. Опер окинул нас взглядом:

— Так… это у нас… Хусаинов!

Ильнур с опаской подошёл к кормушке.

— Так. Собирай вещи. Перевод.

Трудно передать словами, как расстроился Ильнур, когда услышал это. На нём, что называется, лица не стало.

И сказать он не смог ничего членораздельного. Я стоял рядом. Был порыв вступиться за Ильнура, но я не успел ничего сказать. Опер вдруг переключился на меня:

— Так, нет, не ты. Дмитриев, готовься к переводу.

— В связи с чем? — спросил я.

— Я так решил, — отрезал опер и закрыл кормушку.

Что делать? Переезжать ни мне, ни кому-то другому не хотелось. На всякий случай вещи собрать мне пришлось. Но мы с ребятами договорились постараться отстоять право всем остаться в нашей хате.

— Ну как так? — сокрушался я. — Если мы живём дружно, «мозги сотрудникам не делаем» — они, по идее, радоваться должны. Так нет, сами создают конфликтные ситуации.

— Не выходи из хаты, — предложил Вова, — если придут переводить — тяни опера, вместе с ним поговорим.

— А знаешь, Лёха, как я из 23-й хаты сюда перевёлся? — спросил Саша.

— Как?

— Там ребята нормальные, но они не курят. У одного аллергия на табачный дым. А мне покурить хотелось. Но мы договорились разыграть, типа у нас жёсткий конфликт. И всей хатой настояли, чтобы меня перевели к курящим. Если один будешь говорить — на них не действует. Так что, если что, разыграйте в хате сценку, что у вас конфликт, и все просите, чтобы тебя перевели обратно.

Мой разговор с опером, несмотря на поддержку ребят, ни к чему не привёл. Опер принципиально показывал свою власть и вредность. «Как мне вздумалось — так и будет» — вот суть его позиции. И в какую хату переводить собрался — он так и не сказал.

Передо мной открыли четвёртую хату. Ту самую, в которую я тут попал с самого начала. Один арестант, примерно мой ровесник, но более упитанный, выходит с вещами. Я, соответственно, со своими вещами захожу на его место. Интересно, что тут, в хате, мой подельник Ильдар. Это при том, что подельников, вообще-то, вместе не сажают. Ильдара я, конечно, рад видеть. Но тут же и Славик, которого я в своё время тоже очень рад был видеть, но теперь, после произошедших событий, я от его соседства испытывал определённый дискомфорт. Но, может, он за полгода кое-что осознал? Может, он изменил своё отношение ко мне?

— Ну, с возвращением, — сказал Славик, как мне показалось, с некоторым… не то чтобы пренебрежением, скорее — снисхождением к тому, чьё присутствие он, так и быть, готов потерпеть.

— Приветствую, — отозвался я — Смотри, Славик, я хотел бы жить дружно, но не знаю, получится ли… ты понимаешь, что я сюда не рвался. Есть вариант нам всем вместе добиваться, чтобы меня перевели обратно. Сказать, типа у нас конфликт.

Человек в ответ стал говорить что-то про то, что я ему лично ничего плохого, конечно, не сделал, но он хочет «нормально отсидеть» и поэтому должен напомнить мне, чего мне тут нельзя. И ещё — что надо «курсануть дядю Мусу» и поинтересоваться, как поступать с «такими, как я».

— Да не прошусь я к тебе за стол, — сказал я. — Моя репутация подпорчена, не будем уточнять, из-за кого. И я не хочу из-за этого портить ни твою, ни чью-то ещё репутацию. Формальные ритуалы соблюдать: за общий стол не садиться, за руку не здороваться, чтобы на камеру не спалиться, я буду, конечно. Но ты же понимаешь, что это предрассудки. Если, предположим, я без палева сигареты кому-то передам или что-то в этом роде — не нужно этого бояться.

— Ты понимаешь, что ты сейчас, сказав это, всех под вопрос ставишь?! Всех, с кем жил в шестой хате. Нет, ты не будешь никому сигареты передавать. Не будешь прикасаться к общему. Знай своё место.

Такой разговор продолжался часа полтора. Да, как же я ошибался в Славике! Негативного отношения ко мне он за полгода не пересмотрел, а только утвердился в нём. Религия, к которой он приобщился здесь, когда «братья — мусульмане вообще чётко объяснили», человеколюбия ему явно не прибавила. Но, может, и раньше, в Уфе ещё, он придерживался принципа «каждому своё», просто однажды я для него вдруг стал недочеловеком, для которого «своим» должно быть униженное положение? «Каждому своё» — я эти слова как-то от Васи в Уфе слышал. Понимать это слово по-разному можно. Можно даже по-социалистически: «каждому по своему труду». Или по-коммунистически: «каждому по своим потребностям».

А можно и по-фашистски: «каждому своё» — вроде, такие слова в каком-то гитлеровском концлагере были написаны…

— Либо ты очень боишься системы, боишься за свою шкуру, — подытожил я, — либо… да, пожалуй, это больше похоже на правду, — либо ты действуешь по своим предвзятым убеждениям… Может, ещё когда-нибудь на воле поговорим с тобой о справедливости, и добре, и зле. Обсудим, как ты когда-то предлагал, разные идеологии… может быть, сидя за одним столом. А пока мне лучше съехать от тебя, пока у нас не возник реальный конфликт.

Остальные обитатели хаты при том разговоре были зрителями. Никто в него так и не вмешался.

…

— Прошу перевести меня обратно, — сказал я на следующий день по утренней проверке, — я не могу здесь жить. Во-первых, здесь мой подельник. А во-вторых, у меня психологическая несовместимость с товарищем Сергиенко.

— Дмитриев, зайдите в камеру! — грозно сказал опер.

— Но послушайте…

— Или мне помочь?

— Я прошу…

Тут опер схватил и со всей силы швырнул меня в хату.

Но через пару минут открылась кормушка, и опер сказал:

— Дмитриев, собирай вещи на перевод.

На сей раз вещи я собрал с облегчением. Впрочем, собирать мало что пришлось: я почти ничего из сумок со вчерашнего дня так и не вытащил.

Переводить меня не торопились. Я успел сходить на прогулку и выслушать упрёк от «дяди Мусы», которому Славик успел нажаловаться, мол, я зря недоволен «должным» отношением к себе со стороны «порядочных арестантов». Потом я успел пообедать, сидя на своей шконке. После обеда была баня в два захода. Я пошёл во второй заход вместе с Ильдаром. А когда вернулся — Славика в хате не было. Он ушёл на «ознакомку».

Без Славика напряжённости в хате не чувствовалось. Разговорился с одним из её обитателей — Вадимом, крупным молодым парнем, подельником Саши. Успел рассказать ему немного о себе и о том, как я «попал в эту сказку». Вообще, насчёт подружиться — не знаю, но найти общий язык я, наверное, смог бы здесь со всеми. И более или менее нормально в этой хате устроиться. Если бы не Славик…

— Ты обиду на Славика не держи, — сказал с восточным акцентом Хамид, немногословный смуглый мужчина.

— Да я и не держу.

Да я и не держал, на самом деле. Отравлять своё сознание обидой не хотелось. Может, когда-то и образумится. Но вот откуда взялось такое отношение ко мне? Нет, правильнее спросить: откуда вообще берутся такие взгляды на жизнь, как у Славика? Ни один человек, даже отъявленный злодей, не творит «зло ради зла». Он оправдывает свои поступки перед самим собой. Вернее, «оправдывает» — не то слово. Поступки эти не нуждаются в его глазах в оправдании, ибо они, с его точки зрения, изначально правильные. Его субъективная совесть подсказывает: «так надо, так по справедливости. Достойным людям — достойное, а недостойные достойного недостойны». Так, наверное, думал Славик. И как только я попал в его глазах в категорию «недостойных» — отношение ко мне поменялось мгновенно. Я-то надеялся, что он осознал свой поступок. Ничего он не осознал. Он считает, что он прав. Так же, как многие рядовые фашисты искренне верили, что делают благое дело, избавляя истинных арийцев от коммунистов, евреев и геев. Конечно, я понимаю, что корни того же фашизма — в экономических интересах определённых кругов финансового капитала, которые в определённых условиях вынуждены сбросить маску демократии. Но здесь речь не о корнях явления, а о конкретных людях, чьи объективные интересы в корне противоположны интересам каких-то там буржуйских кругов, но чьё сознание отравлено. Отравлено различными формами шовинизма и ксенофобии…

Когда Славик вернулся с ознакомки, я уже почти не обратил на него внимания, продолжая общаться с Вадимом.

Через несколько минут пришли переводить меня.

— Ладно, не обессудьте, ребята. Удачи всем. И скорейшего освобождения! — сказал я, протаскивая к выходу сумки.

В это время в хату завели Сашу. Мы встретились взглядами. Я попытался улыбнуться. И не нашёл, что сказать. Я ведь вовсе не хотел, чтобы меня обменяли на него.

— Давай помогу донести, — сказал Саша.

— Да ладно, не стоит…

…

— Ну, здоровы были! — произнёс я арестантское приветствие, входя в ставшую мне уже родной шестую хату. — Вот я вернулся.

Здесь я был как дома. Но всё-таки я чувствовал какой-то осадок на душе. Я добился-таки своего. Но, по факту, добился не совсем того, чего хотел. На моём прежнем месте был Юра — тот арестант, который вчера переехал из четвёртой хаты. Место Саши (а ранее — Серёги) пустовало — теперь я занял его. Юра хотел обратно в четвёртую хату, где он привык играть в «Монополию» и в шашки. А вот Саша, тот самый Саша, который неделю назад заехал к нам как на пружинках, вчера уже надеялся остаться здесь со всеми нами, со мной в том числе. И сегодня, со слов сохатников, он не хотел переезжать. Но теперь его тусанули вместо меня. Как-то не очень порядочно я поступил… может, вообще отказаться от перевода нам было, когда Сашу на пороге четвёртой хаты увидел? Почему я хотя бы не поинтересовался у него: «почему ты, а не Юра?»? Всё торможу, как обычно, в последнее время…

Кстати, получается, опять подельников вместе посадили: Сашу и Вадима…