ГЛАВА 24. РАБОТА СИСТЕМЫ.

Всё-таки и меня тут не обошла болезнь, от которой многие арестанты страдают. То ли от недостатка солнца и витаминов, то ли по какой другой причине, у многих зубы крошатся. Подельники мои все ещё в Уфе с этим намучались. Меня пока миновало. Но вот под Новый год и у меня треснул зуб, когда я галету из сухпайка жевал. Зуб этот уже мёртвый и потому сам болеть не может. Но дёсна вокруг травмируется осколком и воспаляется. Понимаю, что «само не пройдёт». Каждый день пишу заявление на стоматолога. Во время «новогодних каникул», конечно, надеяться не на что. Потом, может, вывезут куда-нибудь туда, где стоматолог есть?.. Тут-то его уже давно нет. Пока главное – чтобы флюс или ещё какое-нибудь осложнение не случилось…

…

Зима выдалась холодная, мороз градусов под 40. И ветер, как назло, с запада, то есть в наши окна. Ходим в хате, понятное дело, в тёплых штанах, свитерах.

– Зато свежо, – ответил нам зам по БОР (зам по БОР — заместитель начальника СИЗО по безопасности и оперативной работе), майор по фамилии Фишер, когда мы по утренней проверке очередной раз напомнили, что у нас нет второй рамы.

Майор Фишер – это тот самый офицер, который в своё время, когда я в день прибытия на этот централ поинтересовался, долго ли мне сидеть в клетке, «припадал» мне, что такое здешняя дисциплина.

Интересно, у господина майора дома тоже свежо? Не пришло в голову сразу задать ему этот вопрос. Интересно, что бы ответил. На наши просьбы – то у него всегда был готов ответ.

– Подметайте тряпкой, – ответил он когда-то на просьбу выдать веник.

…

– Я не буду на проверке статью называть. Это незаконное требование администрации, – сказал Вова, внимательно читавший правила внутреннего распорядка, – по ПВР мы должны только ФИО и дату рождения называть.

– Я тоже не буду, – поддержал его Геныч. – Лёха, ты с нами?

– Конечно.

Когда в понедельник утром открылась дверь и мы вышли на продол, мы увидели, что на проверку пришёл добрый десяток «сотрудников», включая «хозяйку» – начальника СИЗО (начальника централа или лагеря арестанты часто (и не только в нашем централе) называют «хозяйкой». Это не значит, что «хозяйка» женского пола), и майора Фишера, которого мы тут уже успели прозвать Фюрером. Была и местная психологиня со своей искусственной улыбкой и дежурным вопросом: «У всех всё позитивно?» – вопрос, ответа на который не требовалось.

– Сверка документации. Называйтесь, – обратился к Вове постовой, перебирая карточки.

– Токарев Владимир Викторович, 1991 г. рождения.

– Статья?

– У вас в деле есть.

– У меня нет данных, называйте статью, – хмуро проговорил постовой, глядя в карточку.

– Согласно ПВР, статью я не должен называть.

Фюрер побагровел лицом:

– По ПВР решил жить?!

Психологиня продолжала «позитивно» улыбаться. Постовому же, похоже, долго пререкаться не хотелось, и он переключился на следующего:

– Касаткин, представьтесь.

Геныч тоже назвал ФИО и год рождения.

– Статья?

– Я не обязан называть.

– Мы же не спрашиваем интимные подробности, чем вы болеете, – сказал постовой, но настаивать не стал. Фюрер ничего не сказал, но его лицо и лысина продолжали наливаться кровью.

Дошла очередь до меня.

– Дмитриев Алексей Владимирович, 15.01.1982, – ответил я.

– Статья?

– Скажу то же самое. Статью называть я не обязан.

Тут Фюрер, побагровевший уже как свёкла, резко шагнул в нашу хату и рявкнул мне:

– Зайти!

Сначала он сорвал со стола полиэтиленовую плёнку от пакета, служившую нам скатертью.

– Что это?! По ПВР не положено!!

– По ПВР не запрещено, – спокойно сказал я.

– По ПВР не разрешено! Всё, что не разрешено – запрещено!!! Тумбочку освобождайте, она по ПВР не положена!!! – глазки на багровом лице бегали, ещё к чему придраться. – Это что?! Шнурки?!! Убрать!!!

Я старался сохранять спокойствие. «Шнурки» были не мои. У Геныча были только летние кроссовки, и чтобы как-то их закрывать и меньше морозить на улице ноги, он приспособил в качестве шнурков узкие полоски тряпки.

– Напоминаю, что я стоматолога с прошлого года жду, – попытался я сказать «хозяйке», когда майор, выплеснув «позитив», вышел из хаты.

Ответа не последовало.

Минут через пять мы услышали удар в дверь и голос:

– Встали, построились!

Дверь открылась. Заходят пятеро. Среди них – Фюрер и заступивший на смену постовой, не тот, который сверял данные по карточкам, а другой, которого ребята успели прозвать Куколдом.

– Тумбу не освободили?! – рычал Фюрер. – Щас с вещами вынесем!

Пришлось срочно вытаскивать книги. Тумба тут же отправилась на продол. Фюрер стал листать книги. Но печати цензуры на всех них были проставлены. Куколд, всегда готовый угодить начальству, демонстративно перерезал ножиком импровизированные шнурки и выкинул на продол. Фюрер сорвал со стены картину, скомкал и тоже выкинул. На это я уже не мог смотреть спокойно.

– Вы что?!

– Занавешивать стены не положено!

Эту акварель размером с почтовую открытку прислала мне с письмом одна пожилая женщина. Поле, пересекающая его просёлочная дорога, две берёзки, кустики и вдалеке – лес. Очень душевно всё прорисовано. Я эту акварель бережно хранил. А потом прислонил к вешалке на стене и любовался. И вот за доли секунды под рукой Фюрера произведение искусства было уничтожено.

– Михаил Максимович, смотрите, у них тут са-а-ад! – просиял Куколд, раскрывший очередное наше «преступление». – Они тут незаконно сад выращивают!

– Выкинуть! – распорядился Фюрер.

Одноразовый пластиковый стаканчик с посаженной в него луковицей был торжественно вынесен на продол и выкинут. Вода из стаканчика разлилась, луковица покатилась. Кроме этого, на продол полетели три пустые бутылки – полторашки, бутылка из-под кетчупа и ситечко для чая.

– Может, не стоило… – произнёс я, когда «сотрудники», сделав дело, удалились. – Картину жалко.

– Ага, – согласился Вова. – Походу, не стоило гусей дразнить.

…

Источники информации о внешнем мире тут скудные. У нас в хате – только репродуктор. Ну и кое-что в личных письмах просачивается. Некоторым арестантам волонтёры присылают новости в «зонателекомовских» письмах. И арестанты передают их по продолу – другим почитать. Но те новости через местную цензуру проходят, так что и они не такие уж «альтернативные». Хотя и имеющихся источников информации достаточно, чтобы оценить, насколько непростой период переживает нынче мир вообще и коммунистическое движение в частности.

– Судом в Москве определена мера пресечения в виде заключения под стражу Андрею Молодцову. Он обвиняется в оправдании терроризма, – прозвучала среди прочих «патриотических» новостей заметка из репродуктора.

  Андрея Молодцова я знал только заочно, как честного общественного деятеля, сторонника социализма. И я знал, что после нашего ареста он выступил в нашу поддержку. И до него добрались, значит…

Больше в тот день, 13 января, об этом в новостях ничего слышно не было. А на следующий день проскочили некоторые подробности. Выяснилось, что Андрея посадили именно за то, что он выступил с «оправданием террористов из марксистского кружка Уфы». Мы-то вроде ещё не осуждены, а уже за наши «оправдания» сажают…

Под арест попала и одна замечательная женщина, которую я тоже по воле не знал, но с которой у меня уже полтора года как завязалась дружеская переписка. Елизавета издавала региональную коммунистическую газету. Пару номеров ей, было, удалось мне переслать. На скромных листах формата А3 были статьи о светлых идеалах и о борьбе трудящихся за свои права. Были и заметки в поддержку меня и моих товарищей по несчастью. Газету преследовали, но она всё равно выходила.

Но вот от Елизаветы пришло очередное письмо. «И меня не миновала чаша сия», – писала она. Ей предъявили обвинение по новой статье уголовного кодекса – о «дискриминации российских вооружённых сил».

Газета, конечно, больше не выходит. И писем от Елизаветы больше нет.

…

Про борщевик по радио сказали. Оказывается, сей сорняк высокоинвазивен и особо опасен. Если вдруг у кого на участке растёт – теперь за это могут к ответственности привлечь. Для борьбы со «страшным и ужасным» даже создано некое «общественное движение “Антиборщевик”».

Серьёзность подачи образа врага в лице растения заставила меня улыбнуться.

А потом сказали, что теперь «организация “ЛГБТ”» признана в России экстремистской. Это я уже не мог не прокомментировать:

– Ну извините, нет такой «организации “ЛГБТ”»! Как вы думаете, к чему всё это?

Мои сохатники поняли, к чему это. Вскоре действительно по клубам прокатились рейды силовиков для выявления «лиц нетрадиционной ориентации». Стали арестовывать за изображение радуги на футболке или серёжки радужной расцветки.

В своё время при одном известном политическом деятеле тоже боролись за чистоту «традиционных ценностей». Тогда тоже, кроме коммунистов, в качестве «врагов» использовались лица «неправильной» ориентации. Ну и «неправильной национальности» ещё… Построенной на антагонизмах системе образ врага просто необходим. Врага, в «борьбе» с которым можно «выгодно вкладываться». Врага, на «борьбу» с которым можно направлять внимание народа…

Все глобальные угрозы

Не отпустят ни на миг:

То нагрянет вирус грозный,

То ужасный борщевик.

Страшный призрак экстремизма

Забродил по всей стране.

Бойтесь, люди, катаклизмов!

Вот по радиоволне

Рассказав про страшных геев,

Коих нужно запретить,

Скажут вам: ещё сильнее

Нужно скрепы укрепить.

И проделки англосаксов

Всё коварней каждый день. 

Наложили кучу санкций 

Прям на всё, на что не лень. 

А на Западе – нацисты…

«Мы не начали войну…»

Но порыв в борьбе неистов

Освобождающих страну…

Ох, коварные условья!

Каждый новый инцидент –

И опять, как встарь, по новой

Бровки хмурит президент.

Как усилить безопасность?

Как традиции сберечь?

Доверяйте больше власти!

Власть толкнёт по новой речь.

Обещает Русь прославить,

Нужно только потерпеть.

Вот закон ещё подправить,

Нормы права подпереть,

Право думать ограничить,

Под контроль общенье взять.

Смирно, люди, не ропщите,

То-то будет благодать!

Вы молитесь на святыни,

Власти слушайтесь во всём.

И вот такой хорошей жизнью

Мы, вам скажут, заживём.

Вылились такие строки – мои раздумья по мотивам новостей из репродуктора.

– Чётко ты написал, – сказал Геныч, когда я прочёл их вслух. – Как стихотворение называется?

– Э-э-э… название-то я не придумал.

– «Заживём» – по-моему, подойдёт.

– Да, точно – «Заживём». Так и запишем.

А фразу «и вот такой хорошей жизнью заживём!» я позаимствовал из рассказа Вовы про его учителя истории. Учитель этот, рассказывая, как какой-нибудь политический деятель продвигал свои идеи, вкладывал в его уста эту фразу. Произносил он её с пафосом, поднимая высоко вверх большой палец.

…

– А-а-атбой, телевизор выключа-а-аем! – слышим вечером голос Куколда.

Интересно, где тут на продоле он телевизор видел?

«”А-а-атбой, телевизор выключа-а-аем!” – звучит в 22:00 голос из репродуктора. Одновременно автоматически отключается верхний свет и включается «луна», то есть ночник. Камера Full HD, снабжённая датчиком движения и системой искусственного интеллекта, автоматически определяет, приняли ли вы сию минуту горизонтальное положение на шконке. И если не приняли – автоматически выписывают рапорт и выговор. В 06:00 автоматически включается свет, играет гимн, и искусственный интеллект определяет степень вашего патриотизма при его исполнении. Дверь туалета при этом автоматически блокируется, чтобы вы, не дай бог, не осквернили гимн отсидкой в туалете…»

  Конечно, это всё пока лишь наш с Вовой и Генычем прикол про «автоматизированную тюрьму». Но в свете происходящего не так уж он неправдоподобен. На устройство контроля и слежки средства почему-то находятся легче, чем, например, на нормальные окна…

…

Шконка, на которой я сплю, – одноярусная, но когда-то она была верхним ярусом двухъярусной. Лишнее было срезано болгаркой, а срезы остались очень острыми, и я уже не раз ранил о них руки.

– Блин, опять! – воскликнул я, очередной раз порезавшись.

– Лёха, дай листочек, – попросил Геныч. – Щас заявление напишу на болгарку и перфоратор.

– Хе, думаешь, оценят? А бумага-то вот, не жалко.

– А что? Мы уже сколько просили эти углы сточить. Ты уже сколько раз резался. Пусть дадут болгарку – сами сделаем! А с перфоратором «вертолёт» («вертолёт» – деревянный шкафчик на стене, на четыре отделения, без дверок) нормально прикрутим, а то скоро вообще отвалится.

  И Геныч написал заявление. Мол, прошу выдать такие-то инструменты – и мы сами всё сделаем. Сработало. Инструменты нам не выдали, но через день пришёл Петрович – целый майор с болгаркой, перфоратором и ящиком инструментов.

– Так, что тут у вас, показываете, – сказал он. – Ага, вижу. Давайте, выходите из камеры, сейчас всё сделаю.

Геныч не растерялся:

– Я давайте останусь. Если что-то – помогать буду, инструменты подавать.

  Петрович – нормальный мужик, хотя и фсиновский офицер. Хозяйственный. Руками работать умеет. Минут за пять и шконку в порядок привёл, и «вертолёт» нормально повесил.

– Смотрите, что теперь у нас есть, – показал Геныч, когда Петрович ушёл.

Теперь у нас есть сверло и плоскогубцы. Геныч у нас – тоже хозяйственный парень!

…

– Садись, пять! – так кратко резюмировал Геныч свой приговор, вернувшись из суда.

Осудили Геныча быстро. Пара судебных заседаний была у него, когда он ещё сидел «на малолетке», и вот теперь ещё одно. И, надо сказать, сроком в пять лет он легко отделался. Взрослым «сыпят» в 2–3 раза больше.

  Мне запомнилось, какие «свидетели» были в его деле. О них и сам Геныч рассказывал, и в копии приговора, которую он вскоре получил, их показания были. Спрашивают какую-нибудь условную Марию Петровну: «Вот вы узнали из новостей о террористической атаке на военкомат. Как на вас подействовало это известие?» И Мария Петровна отвечает: «Ой, милок, я так перепугалась! Это что ж творится?! Он же так, этот террорист окаянный, и школу может взорвать, и моих внучат изнасиловать!»

Такие «свидетельские показания» использовались обвинителями, чтобы обосновать, что у Геныча был «умысел на устрашение населения» и, соответственно, чтобы квалифицировать деяние как теракт.

У Вовы скоро тоже завершится судебный процесс и будет приговор. Адвокат (кстати, платный адвокат, на которого его мама последние деньги потратила) такое вот «последнее слово» сказать предложил:

«Уважаемый суд!

Прежде всего я хочу попросить прощения у всех тех людей, которым я причинил страдания и горе. Я сожалею о случившемся, искренне и чистосердечно раскаиваюсь в содеянном, со всей глубиной и ответственностью я осознал произошедшее со мной. Я полностью признаю свою вину в совершённых преступлениях, готов принять и понести заслуженное наказание.

  Мне невыносимо тяжело осознавать, что от моих действий могли пострадать люди, что я причинил горе и переживания своим близким и родным.

  Уважаемый суд!

  Прошу вас о назначении мне наказания с применением статьи 62 и 64 Уголовного кодекса Российской Федерации, то есть ниже низшего предела.

Я оправдаю доверие суда честным, добросовестным трудом и положительным поведением».

  Сам Вова трагикомизм ситуации, конечно, понимает. Но в том, что активно доказывать свою невиновность в суде бесполезно – похоже, адвокат его всё-таки убедил.

  Мне тоже надо готовиться к суду. У меня процесс только начинается. И я всё-таки намерен защищаться активно, если сил моих на это хватит.