Fri(end)s (part 8)

Из-за вывиха лодыжки Чимину пришлось несладко во время подготовки к отборочному этапу на ведущую партию в балете. Восстановление заняло много времени в большей степени из-за того, что вместо необходимого отдыха он тренировался, не щадя себя. А результата, которого желал увидеть, так и не добился – по крайней мере так решила его излишне жестокая самокритичность. 

— Ауч, нежнее, — бурчит он, недовольно глянув на младшего через книгу. 

— Куда уж нежнее? — передразнивающе буркнув в ответ, Чонгук почти невесомо прикасается к его лодыжке, которую мягко массирует, втирая восстанавливающую мазь. — Если ты и дальше будешь так наплевательски относиться к себе, то вообще без ноги останешься. 

— Лучше без ноги, чем без партии. 

— Тогда это не имеет смысла, — хмыкает тот, делая ласковые круговые движения. — Собираешься на одной ноге скакать, как пугало из “Ходячего замка”? Хотя после поцелуя сможешь превратиться в двуногого принца. 

Добавляет он в конце с хитрой улыбкой и тянется к нему, вытянув губы бантиком, в готовности к чмоку. Чимин не хочет, но находит это донельзя очаровательным, как и всё подобное, что делает Чон. И сердце его заходится в трепете от тёплых чувств, которые с каждым днём становятся всё больше. Всё больше его и пугают. Но сейчас между ними всё было так хорошо, что не хочется ничего менять. Ни вперёд, ни назад.

— Я скорее лягушку поцелую, —демонстративно кривится тот, пяткой пнув его в лоб, отодвигая от себя.  

Чонгук же перехватывает его ногу, целует лодыжку с похабным взглядом, проведя языком вверх к поджавшимся пальцам. 

— Я буду поприятнее лягушки.

— Извращенец, — старший вспыхивает румянцем смущения, — продолжай массировать, не отлынивай. 

Чимин имеет особую слабость к Чонгуку, и это факт. Потому не может сопротивляться его обиженному виду, мягко берёт его за подбородок и притягивает к себе. Их губы сталкиваются в нежном прикосновении, после размыкаются, впуская друг друга, и старший сам давит языком в его рот, буквально слизывая и сцеловывая чужую довольную улыбку. Они отстраняются, и Чон продолжает улыбаться, возвращаясь к массажу его лодыжки.

Пак давно перестал понимать грань своего же условия их договоренности. «В первую очередь, мы друзья» — как понять, что дозволено, а что нет? Потому что всё это время, как они решили нормализовать дружеский секс и поцелуи, они стали ещё ближе друг к другу. Настолько, как самая настоящая пара. И вдобавок ко всему, глупое сердце со своей глупой и весьма паршивой защитой, за которой прятались некогда забытые чувства, снова наступило на те же грабли. Уж оно-то точно перешло все грани.  

Опять украдкой смотрит на Чонгука из-под книги, на его зацелованные губы, пульс тотчас же учащается, и он снова утыкается в страницу, только слова расплываются. Опасно. Очень опасно. Такими темпами он больше не сможет сдерживать и контролировать самого себя рядом с этим парнем.

— Так что, завтра пойдешь на фестиваль? — младший возвращается к щепетильной теме концерта, мгновенно меняя всю атмосферу. 

— У меня завтра тренировка. Важная,— сжав челюсти, нехотя отвечает другой.

— У тебя она была сегодня. И вчера. И позавчера. И каждый гребаный день, хён, тебе нужно отдыхать! — по нарастающей голос Чона усиливается. 

— Я сам решу, что и когда мне делать, — от этого Чимин раздражается сам, сказав весьма резким тоном.

— Очевидно, что ты не в состоянии это делать здраво, раз не понимаешь, что делаешь себе только хуже. 

— Я прекрасно оцениваю свои силы и возможности — не лезь не в своё дело, Чонгук. 

— Не моё дело? — заметно мрачнеет тот, уставившись на него потемневшим взглядом. — Я переживаю и забочусь о тебе…

— Спасибо, но я и сам справлюсь, — первое слово звучит ядовито и непривычно, словно чужое. 

— Да неужели? — цокает тот, растянув языком щеку изнутри. — Господи, Чимин, ты неадекватно одержим: да не умрешь ты, если пропустишь одну тренировку. Я не хочу видеть, как ты тратишь время и загибаешься всего лишь из-за какого-то идиотского балета!

Кажется, до него дошло осознание сказанного только в тот момент, когда с губ слетело последнее слово. Потому что они оба застывают, лицо Чонгука вытягивается, глаза невольно округляются. А Чимин будто получает удар поддых. Он уже готов был сдастся и отменить назначенное ему личное занятие с преподавателем-хореографом, но эти слова повергают его в болезненный шок. Он вырывает свою ногу из рук парня, громко хлопает книгой и встаёт с дивана. 

— Ничто не даёт тебе права так выражаться в сторону того, что является составляющим моей жизни, — натянуто проговаривает Пак, держась из последних сил, чтобы не позволить влаге залить глаза. — Ты всего лишь мой друг, который зовёт меня на свой какой-то идиотский концерт, а балет — значимая часть меня, а не потеря времени!  

Да, жестоко, что Чимин использовал те же слова по отношению к младшему. Хотя и знал, что не нужно так делать, что он выше этого, но уже не мог совладать с собой, ведь его трясло от собственных эмоций. От того, как он слаб, от злости и непринятия, от обжигающих чувств к лучшему другу.  

Они смотрят друг на друга пристально, на тонком острие чувства злости, пока Чонгук не прерывает зрительный контакт, подскочив со стула. Всё его тело напряжено, даже накалено так, что можно было ощутить это в воздухе. Становится душно и труднее дышать. Чон наспех хватает чехол с гитарой, закинув его за спину, и молча уходит мрачной тучей, громко хлопнув дверью. 

Проходит несколько секунд, прежде чем Чимин мог судорожно вздохнуть и обессилено обмякнуть, плюхнувшись обратно на диван. 

Когда на часах переваливает за полночь, а младший всё не возвращается, Чимин встревоженно берёт телефон. Он ворочался всё это время, не в состоянии заснуть, дожидаясь парня.

«Ты когда вернёшься домой?» 

 Всё же написал, не сумев побороть тревогу и переживание. 

«Когда захочу, тогда и вернусь»

  «Где ты?»

«Мы всего лишь друзья, не контролируй меня»

Режет без ножа истиной правдой, хотя сам Чимин это начал. На что ещё он рассчитывал? Теперь точно не хочется ни фестиваля, ни тренировки, ни балета. Ничего. Просто завернуть себя в одеяло, спрятаться от всего мира и пролежать так все дни. До момента, пока всё снова не станет так, как прежде. То есть пролежать так до конца своих дней.  

Не стоило им вообще начинать заниматься тем, чем они занимались друг с другом. После произошедшего страх потери близкого человека дышит в затылок и кажется как никогда возможным. Блондин жмурится, сворачиваясь калачиком, надеясь скорее заснуть и больше не загружать себя хаотичными мыслями.

Но этот хаос в голове не утихает. Лишь разрастается всё больше, застилая глаза туманной пеленой. 

Чимин исполняет вариацию: прыжки, пируэты, сложные связки – всё то, что демонстрирует мастерство балеруна. Самоотверженно танцует, полностью отдаваясь музыке, однако… смотрит на своё отражение в зеркале и не узнаёт себя. Влажная чёлка выбилась из небрежной причёски, прилипнув ко лбу, дыхание сбитое, лодыжка неприятно ноет, а взгляд пустой. Взгляд будто не его вовсе, отчуждённый, потерянный, словно он не здесь и не понимает, что происходит. 

Композиция заканчивается, парень замирает в финальной позиции, глядя куда-то сквозь себя. Выжидает пару минут и сгибается пополам в отдышке, припадая на одно колено, чтобы ослабить нагрузку на ногу. Не хочется этого признавать, но Чонгук был прав. И Чимин мог бы послушать его, мог бы отдохнуть и пойти веселиться на музыкальный фестиваль. Вот только это была не обычная тренировка: важная и уникальная, ведь мадам Джу лично назначила её для него. А она никогда никому не назначает индивидуальные тренировки. Это было исключением из её профессиональной практики, и Пак не мог не воспользоваться такой возможностью. До этого он спрашивал разрешения перенести на другую дату, но та, недовольно цокнув, ясно дала понять: либо сегодня, либо никогда.

Интересно, если бы Чимин сразу сказал о значимости этой тренировки, объяснил бы всё спокойно, то мог бы Чонгук понять его и было ли бы всё иначе? Конечно, теперь это уже не имеет значения. Прямо сейчас, вероятно, Чон отдает всего себя и кайфует на сцене. 

— Ты, может быть, лучший в своей группе, но не на всём факультете, — скрипучий голос с западным акцентом прожигает в груди блондина болезную дыру всё больше с каждым новым словом. — Ты понимаешь, что будешь бороться не то, что за ведущую партию, а за хоть какое-то место на сцене? Это не просто постановка — отчётный балет, на котором будут присутствовать высоко уважаемые и значимые люди индустрии искусства, причём не только Южной Кореи, но мирового уровня. Думаю, мне не нужно объяснять, что это значит. 

— Да, мадам Джу, я всё понимаю, — стиснув зубы, хрипит Чимин и делает глубокий вдох.

Это значит, что у него есть шанс занять место в балетной иерархии, получить рекомендации или приглашения в свои театры, балетные труппы. Это то, о чём он мечтал с самого детства, к чему так долго и упорно стремился. 

— Тогда соберись, возьми себя в руки, и… иди отдыхать, — внезапно строго отчеканивает женщина, получая его удивленный взгляд. — Балет — это про страсть, про душу человека, про его чувственность и самоотдачу. Сейчас же ты мыслями не в балете. Разберись со своими эмоциями внутри, или же обрати их в свою страстную силу танца! 

Экстравагантно восклицает она, к драматичности добавляя изящное движение рук в воздухе. Её слова оставляют отпечаток и заставляют задуматься, из-за чего он тратит несколько часов на тихие размышления дома в ванне. Там же он смотрит видео с выступления группы Чонгука, которое записали для него всё же посетившие мероприятие друзья. Было бы отличное выступление, яркое, громкое, впечатляющее, если бы Чимин не знал слишком хорошо своего друга детства.

Они были бесконечно разными, отличаясь почти что во всём. Но одно всегда неизменно оставалось у них одинаковым: их страсть к любимому делу. Этим они были удивительно похожи. 

И глядя на Чонгука на сцене, Чимин с горечью видит себя же сегодняшнего в зале. Такой же пустой взгляд, рассеянный, потерянный, ни тени улыбки на мрачном лице, никакого наслаждения от процесса, лишь оболочка привычного себя. Сердце сжимается, отзываясь нежным желанием обнять младшего изо всех сил, прижаться к нему и поцеловать.

Пак закусывает нижнюю губу, откладывает телефон и ныряет с головой под воду, где заглушается гул мыслей и сердцебиения. Мадам Джу права: ему нужно взять себя в руки и собраться. Приглушить свои эмоции ему под силу, всегда справлялся с этим, справится и сейчас. Что касается чувств и Чонгука… разберётся потом. После отборочного. С этим он тоже справится. По крайней мере, должен, у него нет выбора.

Когда Чимин выходит из ванной комнаты, то почти сразу застывает в ступоре, увидев своего временного сожителя на кухне так поздно ночью. Тот как раз отправляет в мусорное ведро букет красных роз в вельветовой упаковке — не нужно было видеть прикрепленную открытку, чтобы понять, от кого они. Чимин терпеть не мог красные розы, а его бывший обожал. 

— Что ты делаешь? — непроизвольно вырывается хриплым голосом у старшего, который не знает, что поражает его больше: присутствие Чона, которого он сегодня не ждал, или то, как нагло обращаются с чужими вещами.

— Избавляюсь от мусора, кто-то подкинул под дверь, — вяло отвечает Чонгук. 

— Это предназначалось мне. 

— И что бы ты с этим делал? — дерзко ухмыляется, вальяжно повернувшись, и Пак понимает, что тот пьян — он давно не видел его таким пьяным. — Поставил бы в вазу и любовался? Ты не любишь розы. Или растаял бы, как сопливая девчонка, и побежал к этому ублюдку-виолончелисту расставлять ноги? Трахаться ты любишь. Как надоест со мной, опять будешь с ним? Ещё скажи, что испытываешь к нему чувства, что любишь его — или у геев так не принято и все отношения только через постель, а не как у нормальных людей?…

Хватает нескольких секунд, чтобы Чимин преодолел расстояние между ними и зарядил застывшему в ошеломлении парню звонкую пощечину. Такую, что ладонь пылает будто от ожога, а шокированное лицо Чонгука отвёрнуто по инерции удара. В квартире нависает накаленная тишина, в которой неестественно громко слышится ход секундной стрелки настенных кухонных часов. 

— Убирайся, — медленно и твёрдо процеживает сквозь сжатые зубы Пак, глядя на него с неверием в расширенных глазах и застывшей гримасой презрения. 

— Х-хён… — его же голос жалостливо ломается, а в испуганном взгляде блестят слёзы. 

— Убирайся из моей квартиры, Чон Чонгук, — уверенно повторяет старший, чувствуя, как что-то внутри него треснуло. — Мне плевать, куда — завтра заберешь свои вещи на коридоре. 

— Я не это имел в виду, хён, я… совсем не это, хён, — растерянно мямлит парень, с чем никак не вяжется его грозный облик, как и эти текущие влажные дорожки по щекам. 

— Как раз это ты и имел в виду: я гей, чёрт возьми, ты нет. Я понимаю, что ты по приколу трахался со мной, гетеросексуальный интерес, но тебе никогда меня не понять. Не обманывай ни меня, ни самого себя. Я больше не хочу тебя видеть, уходи.

Ледяной тон Чимина ужасает куда больше криков, эффективен куда лучше, как и его обжигающий хладнокровием и тихой злостью взгляд. Однако сам он был на грани от истерики. Чонгук нацепил на него ярлык «ненормального» человека, гея, и видел его таким на протяжении всего этого времени. Чимин, кажется, никогда в жизни не испытывал такую сильную сердечную боль, как сейчас. 

В болезненном забвении даже не видит, как Чонгук тихо покидает квартиру, слышит только, как случайно шмыгнул его нос, как с шорохом оставились запасные ключи в прихожей, и после скрежета закрывшейся двери оседает на холодный пол. 

Прошлая ссора была громкой и яростной. Эта — тихая и горькая. 

Такая, что оставляет болезненное послевкусие последнего прощания.

Дружба длиною в двадцать один год против нескольких брошенных фраз друг другу. Дружба против любви, которой Чимин всё же не смог противостоять. Дружба проиграла. 0:2. 

~ ~ ~

Чимин не помнит, как прошло столь важное отборочное показательное выступление, к которому он так усердно готовился. Но помнит брошенные сухо слова мадам Джу на французском. Он знает их перевод. «Мог бы справиться лучше». 

Чимин не помнит, как прошла неделя после. И не помнит долгожданные результаты отбора. Но помнит, как одним вечером в университете после дополнительного занятия случайно сталкивается с Чонгуком в холле. Помнит этот тусклый взгляд сразу же отведенных глаз, его напрягшее тело, тут же бросившееся прочь в другую сторону. Это отрезвило Пака на миг, и он проплакал на пути во вновь опустевший дом, в котором было холодно, сыро, непривычно одиноко.  

Той ночью он как никогда окончательно осознал глубину боли произошедшего. Осознал, что лучший друг детства действительно остался в детстве, а всё, что было дальше — самообман, ведь Чимин никогда не переставал любить его. 

Это была горькая, некрасивая правда, которая выставляла Чимина в собственных глазах жалким человеком. В девятнадцать лет самого себя фальшиво заверил, что больше не испытывает к нему никаких чувств — из-за расстояния между ними, когда он уже уехал в Сеул, и явного сокращения общения это далось легко. Сейчас пытался скрыть всё за статусом «друзья с привилегиями», поддавшись на непонятно откуда взявшийся порыв Чона переспать с ним. Даже если бы они сейчас не ругались, рано или поздно это произошло бы. И тогда они бы точно также потеряли друг друга. Чимин столкнулся с ожидаемым неизбежным, которое наивно надеялся избежать. Потому что не смог бы он долго продолжать играть с Чонгуком в лучших друзей и иметь такой близкий физический контакт при своей-то любви к нему. 

Какой же он, всё-таки, дурак. Даже если младшему стрельнула в голову эта бездумная, опасная затея из любопытства, желания легкого и удобного удовлетворения, то Чимин должен был отказаться, вразумить его и самого себя. Он же ничего не сделал, слепо отдавшись мимолетной кормёжке своего эгоизма.

— Долго ещё и кушать с нами не будешь? — внезапно парня вырывают из кокона самобичевания, и Тэхён приподнимает уголки губ, опускаясь рядом в столовой. 

— Честное слово, — пыхтит Айрин, ставя напротив свой поднос, — с каждым днём ты всё больше похож на Беллу из Новолуния, когда Эдвард её бросил, и мимо тупо пролетали месяца. 

— Айрин, — недовольно шикает не неё Сона. — И вообще, для справки, Чимин больше походит на Эдварда. 

— Согласен, и дело не в позициях, — заумно добавляет Тэхён. — Чимин просто благородный, изящный, неземной и магнетической красоты «человек» с мраморной кожей, блестящей на солнце. 

— Поэтично, мне нравится, — кивает первая девушка, задумавшись, и снова возвращается к впервые за долгое время приподнявшему уголки губ блондину из-за их разговоров. — Но, серьезно, Чимин~а, ты буквально ходячее живое олицетворение тех пустых страниц с названиями месяцев, мы ведь переживаем, а вдруг ты…

— В-всё в порядке, извините, — наспех облизывает пересохшие губы тот, сглотнув. — Я не хотел вас беспокоить, мне просто нужно… время прийти в себя. Да и я сегодня вечером поеду домой, в Пусан. Простите, хочу там отпраздновать день рождение. 

Ребята понимающе кивают и поникшие переглядываются, принимаясь за еду и тихо поддерживать какую-то беседу. Чимин уже не помнит, о чём она была.

Он забыл, что никому из родных не сказал, что приезжает, и никто его, конечно, не ждал. Середина рабочей недели и семестра, а он стоит на пороге родного дома, трясясь ни то от не щадящего пусанского ветра, ни то от того, как сдерживает слёзы.  

Дома было хорошо, и родители искренне рады и овевают его всего своей любовью, позвав ещё и бабушку с дедушкой. Он не чувствует себя одиноким, не мёрзнет и даже улыбается. Даже искренне. Но дом этот наполнен чередой воспоминаний, связанных с Чонгуком, особенно его детская комната.  Там он старается проводить как можно меньше времени, чтобы не предаваться столь сладостному и тем самым опасному чувству ностальгии.

Чимин не помнит, как проходили его дни в Пусане. Просто череда каких-то повседневных дел, прогулок, разговоров. Но помнит день рождение.

С самого утра он проводит его в хлопотах, помогая с уборкой и приготовлением праздничных блюд, но праздника в душе он не чувствует. И даже после семейного застолья его заставляют пойти гулять с Ириской, их старенькой коричневой болонкой, но тот и не против вовсе. Наоборот рад, наконец, избавиться от всеобщего щепетильного внимания и побыть наедине с собой.

На часах лишь начало седьмого, а на улице уже темень, что знаменует приближение подступающей зимы. Парень сильнее кутается в шарф, пожалев, что не надел ещё одну кофту под пальто. Он бездумно гуляет по до боли родному району, зная каждый его закоул, наполненный своими воспоминаниями. Возле этого магазинчика Чонгук впервые упал с велосипеда, разодрал колени и горько плакал, пока Чимин утешал его и заклеивал ранки пластырем. А на этом перекрестке они всегда пересекались с младшим и шли в школу. У той старой пекарни любили смотреть, как пекут булочки и раскладывают их на витрину, потом там же, сидя на тротуаре, разделяли горячий пирожок напополам. Но их любимым местом была…

Детская площадка, на которую его сами приводят ноги. Или это была суетящаяся Ириска, обнюхивающая знакомое и ей место.  

Здесь Чимин героически защищал маленького и щуплого Чонгука от ребят постарше. Здесь же, уже несколько лет спустя, выросший Чон укрывал хёна за своей спиной. Оба получали побои за это, но в обиду другого не давали. Здесь же, прямо на качелях, дали друг другу нерушимое обещание на мизинцах всегда быть рядом друг для друга, не смотря ни на что… 

Чимин застывает с придыханием и ёкнувшим сердцем, упавшим в пятки. Его глаза расширяются, становится нечем дышать и будто бы земля уходит из-под ног. Ириска начинает радостно тявкать, вилять хвостом и вырывается вместе с поводком из его ослабевших рук, чтобы понестись к парню, сидящему на подвесных качелях. Парню, который еле-еле там умещается, выглядя весьма несуразно на них. 

— Ириска, это ты? — хрипло удивляется, наклонившись к собаке. — Что ты здесь..? 

И поднимает глаза. Их взгляды пересекаются, и мир вокруг точно останавливается.