Fri(end)s (part 6)

Как-то раз в десять лет Чонгук предложил подрочить вместе. Глупая, детская, наивная игра, которая ничем, кроме неловкого стыда, не закончилась. Просто изучение своего тела детьми — ничего серьёзного.  

В пятнадцать настоял на том, чтобы вместе впервые посмотреть порно. Спустя пару минут режущий слух фальшивых стонов и пошлых толчков они с искривленными лицами быстро выключили, больше не возвращаясь к этой теме.

В двадцать лет, то есть сейчас, сказал, что Чимин может с ним переспать.

Тенденция наблюдается. 

— Дебильная шутка, — низко-сиплым голосом отвечает окаменевший блондин. 

— Это не шутка, — Чонгук начинает нервничать, а выдаёт его голос, бегающие глаза и сжатые пальцы. — Ты хочешь с кем-то потрахаться, я тоже — о, какое совпадение, что мы есть друг у друга. Зачем тебе какой-то левый хмырь со стороны, если есть я, кто всегда может помочь?

— Это риторический вопрос? Потому что твоё желание мне помочь уже переходит границу наших отношений, не думаешь?..

— Ты первый перешёл эту границу, хён.

С этими словами, похожими на рычание, Чон резко наступает на него, вдавливая своим огромным телом в стену, губами почти что соприкасаясь с его. Выбивает воздух из лёгких и землю из-под ног, пьяный, но ещё более-менее здравый рассудок старшего становится ещё мутнее.  

А затем и вовсе оказывается в секунде от того, чтобы отключиться, ведь младший впивается в его рот с ярым поцелуем. Сколько же много бессонных горьких ночей Чимин потратил на мечты об этих губах. Сколько времени убеждал самого себя, как это неправильно, как грязно и подло с его стороны даже думать о таком, не то, что представлять и желать. Но ничего не мог с собой поделать. Как не может сейчас. Просто физически и морально не может оттолкнуть его или сопротивляться. Та самая укромно спрятанная в недрах самого себя постыдная часть берёт над ним вверх, заставляя обхватить дрожащими руками сильное тело и ответить на поцелуй. 

Влажный, глубокий, жадный поцелуй с привкусом алкоголя. Чонгук тоже пил — Пак надеется, что тот не пожалеет об этом на утро. 

— Н-нет, я так не могу, — всё же хрипит старший, еле оторвавшись, дыша тяжело и часто, не слыша себя из-за бешеного сердцебиения. — Я пьян, очень. И ты пьян. Ты же мой друг. Мой лучший друг, как я могу так с тобой поступить..?

— Друзья часто спят вместе. Разве не слышал легендарную цитату: дружбу сексом не испортить. 

— Это бред, — фырчит Пак, неосознанно закатив глаза, как его снова целуют.

Вгрызаются в губы, сминая поочередно то верхнюю, то нижнюю, оттягивая её на себя, чтобы всосать и глубже протолкнуть язык. Как же классно Чонгук целуется. Настолько, что коленки дрожат и Чимин жалеет о том, что они не целовались раньше. Потому что это безумно приятно, так хорошо и блаженно, что в пустой голове витает фраза «пусть и поцелуи дружбу не испортят». 

— Но ты же не гей… — блондин жалостно выдыхает ему в рот, в последней попытке образумить его или же себя.

— Ничего страшного, если это ты. 

«А мне как раз и страшно, потому что это ты» — мелькает в тот самый момент, когда Чонгук берёт его за руку и возвращается в пучину многолюдного шума. Потому что Чимин не знает, как будет чувствовать себя по отношению к нему на трезвое утро. Потому что не знает, как сам Чонгук будет относиться к нему и произошедшему. Потому что страшно перед завтрашним днём и тем, что за ним последует. 

Неужели все те возводимые им стены и цепи в собственном сердце так просто рухнут?..

Пак на самом деле не знает, что будет завтра, но он слишком нетерпеливо взволнован настоящим. За своими переживаниями не заметил, как быстро они на пойманном такси добрались до дома. 

Из-за нервов, сомнений, бушующего желания и ужасно пересохшего горла, Чимин не придумывает ничего лучше, кроме как сделать несколько глотков прохладного пива из холодильника. Может, он снова забудется на следующее утро, и так будет лучше. 

А затем они целуются. Сладостно долго. Невыносимо долго. Столько, что уже потерян счёт времени. Меняют темп поцелуев, то предаются страсти, впиваясь с силой в губы, то остывают в тягучей, чувственной глубине, переплетаясь языками. Чимин буквально ощущает, как тает, млеет, а произошедшее кажется плодом его нездоровой фантазии. Ведь он никогда ни с кем так продолжительно не целовался, не говоря уже о том, что делал он это с Чонгуком. И делали они это удивительно блаженно. 

Такое чувство, что старший уже может кончить от любого прикосновения снизу — так сильно он был возбуждён от этих длительных поцелуев. Всё это время они то обнимались, то скользили руками по плечам и предплечьям, не подлезая никуда дальше, сидя на кровати. Но уже становится просто невозможно, и Чимин бесстыдно залезает к себе в трусы, чтобы обхватить стоящий колом член, издав мягкий стон в чужую глотку.  

Это заставляет Чона дрогнуть, и он внезапно сам накрывает ладонью его руку с твёрдой плотью, принимаясь водить вверх-вниз, параллельно с этим свободной рукой расстегивая свою ширинку. Они ощутимо начинают дышать быстрее, а целоваться интенсивнее. Прижимаются ещё ближе друг к другу, почти вплотную, чтобы соединить их члены, столкнуть вместе с хлюпаньем от предэкулята и продолжать дрочить. 

Словно приятный влажный сон с грязными фантазиями, но всё это было наяву, где Пак поспешно кончает из-за головокружительного удовольствия. А следом, через несколько сильных толчков в свою ладонь, изливается и младший. Они смотрят в глаза друг другу, восстанавливая сбитое дыхание, и как хорошо, что в этой темноте не видно пылающих стыдом щёк Чимина.  

— Ну что, убедился, что мой член изменился с двух лет? — ухмыляется другой, скользнув ладонью по его бедру.

— О, господи, не упоминай в такой момент тот факт, что я знаю тебя с рождения — это ужасно! 

Пак возмущается было, снова ощутив болезненный укол совести и испытав призрачное чувство страха из-за будущего, как его укладывают на кровать, нависая сверху. 

— Неужели? По мне так это прекрасно: нам вместе комфортно, весело и спокойно, мы знаем друг про друга всё, не нужно заморачиваться над знакомством и поверхностными разговорами, — пока он это всё говорит таким резонным голосом, его губы касаются скул замершего старшего, подбородка, шеи, ключиц, залезая ниже под задранный топ. — Тебе чертовски идёт моя одежда — я не против, если ты будешь носить её.

— И как ты себе это представляешь? — решив упустить первую часть его речи, сжимается тот. — Это совсем не мой стиль. И ты дурак, не говори такое, эти фразочки не для друз… агх! 

Он выстанывет на полуслове, когда губы смыкаются вокруг его соска, всосав его в свой горячий рот и облизав влажным языком. Чонгук не просто отлично целуется — он всё делает потрясающе своими губами и языком. 

— У тебя снова стоит, — Чонгук с усмешкой выдыхает ему в грудь. — Кое-кто давно не кончал как следует. 

— Кое-кто сейчас получит по извращенной роже и укоротит своё достоинство до размера возраста двух лет, — рычит Чимин, отведя взгляд. 

— Ауч, лебедёнок, где твоё благородное изящество? 

— Там же, где твоё чувство стыда. 

— М-м-м, оно у меня отсутствует. 

Чимин не успевает закатить глаза, потому что он выпячивает их, когда Чонгук стягивает с себя облегающую футболку и джинсы с нижним бельем, принимаясь за нижнюю одежду старшего. 

— Ты что делаешь? 

— Хочешь трахаться в одежде? Я оставлю на тебе майку, — игриво ухмыляется тот, а затем застывает впервые за вечер, слегка неуверенно поджав губы. — Ты думал, мы на этом закончим? Не хочешь?  

Не лучшее время, чтобы спрашивать подобное, потому что у Пака голова кружится и плывут цветные пятна перед глазами в этой темноте, в которой видно только лицо и силуэт парня над ним. Потому что сейчас он согласится на что-угодно, желая абсолютно всё и сразу. 

— Только не предъявляй мне потом, что это я виноват, — сипит блондин, сжав зубы и пальцы на ногах. 

— Хорошо, пускай я буду виновником, — хмычет младший и вдруг на какой-то миг отодвигается к краю кровати, чтобы дотянуться до левой нижней тумбочки, где из-под документами достает тюбик смазки.

Чимин даже возмутиться не успевает, откуда Чон знает про его уже не тайный «тайник», ведь в него вставляют палец в прохладной вязкой слизи.

Чёрт бы побрал этих гитаристов с их сильными длинными пальцами — то ли алкоголь, то ли сам факт того, кто именно это делает, но Пак испытывает невероятно сильные ощущения наслаждения на грани безумия. Чонгук не просто классно целуется, но на удивление и растягивает. Толкается двумя пальцами глубже, движет ими так быстро, словно перебирает гитарные струны, играя на нём так виртуозно, издавая музыку в виде стонов и хрипов. 

— О, Боже, Боже, Чонгук, — сладостно протягивает блондин из-за пелены перед глазами, не видя, как это действует на младшего. 

Эмоции и чувства Чимина накалены настолько, что он банально не может увидеть и сфокусироваться на его выражении лица и взгляде. Лишь слышит его глухое рычание с ругательством, а затем на секунду его дырочка пустеет, чтобы заполниться скользкой плотью. Смазки Чонгук не жалеет, и его член буквально всасывается в пульсирующие стенки мышц, что с жадностью обхватывают его. Парень громко стонет, так мелодично приятно своим красивым голосом, и так хорошо заполняет Чимина, что тот не выдерживает: тянет его к себе за шею, впиваясь страстным поцелуем. 

Чонгук начинает двигаться, и Пак отголоском вопящего в ужасе сознания еле-еле понимает, как сильно он влип. Это на самом деле происходит — его первая обреченная любовь, его самый близкий лучший друг сейчас втрахивает его в жалостливо скрипящую кровать. И Чимину от этого так хорошо. Его распирает изнутри от бури блаженных ощущений, и не хочется, чтобы они заканчивались.  

Нога оказывается на чужом накаченном плече, и угол вхождения члена меняется, доходя ещё глубже, задевая ту самую чувствительную точку, заставляя Чимина вскрикнуть от удовольствия. Из его глаз сыпятся искры, когда Чонгук обхватывает его за бедро и талию, выпрямившись, и начинает ритмично, активно и глубоко вбиваться в него. Блондин даже не понимает, что снова кончает, утопая в наслаждении, и Чон блаженно улыбается, склоняясь к нему вместе с его же ногой, оказавшейся почти за головой. 

— Твоя растяжка впечатляет и слишком заводит, — горячо шепчет он ему в губы, с ещё более затвердевшим членом, готовым вот-вот взорваться, толкаясь всё дальше. 

Кажется, после этой ночи нужно будет лечиться в психиатрической клинике. Потому что Чимин сходит с ума. И уж точно если не извинится перед соседями, то будет избегать их. И купить новую кровать. Кто же знал, что она такая, оказывается, хлипкая? 

Деревянный каркас под матрасом треснул, когда Чонгук брал его сзади, крепко держа руками тонкую талию. Чимин так изящно и сильно выгнулся в спине, не зная, что тем самым ещё больше возбуждал, и держался за изголовье кровати, что так несчастно билось о стену при каждом толчке. 

— Чонгук~а, Г-Гу-у-у, — через громкие вздохи выстонал Пак уже будто в бреду жара, ничего не соображая, — это не повлияет на наши отношения? Мы же друзья, правда? 

Ему показалось, что Чонгук сделал паузу. В словах и движениях. 

— Да, друзья.  

И после этого более резкие, даже грубые толчки довели кровать до поломки. На какое-то время повисло молчание, а затем они посмеялись с этого нелепо, искренне, будучи самими собой друг перед другом, будучи открытыми и настоящими. А дальше…

Дальше Чимин открывает глаза. Дневной свет ослепляет, голова будто вдребезги разбита и коряво склеена, во рту настолько сухо, что парень готова несмотря на лень и отсутствие ощущение своего тела побежать куда-угодно. Благо на тумбочке уже стоит огромный стакан с водой, который он сразу же опустошает. Сознание медленно прогружается, как старый компьютер, загружая информацию. Он находится дома — это уже хорошо, ведь помнит, как был в клубе на концерте и собирался переспать с каким-то иностранцем. Потом ему приснился такой реалистичный сон, как один из тех в его подростковые годы во времена сильной влюблённости в Чонгука, будто бы они часами целовались и занимались сексом. 

Рассеянный взгляд скользит по беспорядку в спальне, и с каждой секундой сердцебиение учащается. Потому что его вчерашняя одежда лежит сбоку на полу вперемешку с одеждой Чонгука. Потому что всё тело ноет и тянет совершенно не как после обычного сна. Потому что кроп-топ младшего, который был на Чимине, валяется дальше всего, и в голове слишком красочным моментом всплывает воспоминание, как блондин буквально седлает своего друга и от жара с раздражением снимает оставшуюся одежду, швыряя куда подальше, чтобы продолжить в позе наездника чуть ли не скакать на нём. Добивает его окончательно другое стрельнувшее в сознание воспоминание о том, как они сломали кровать.

Чимин хочет раствориться. Просто расщепиться на тысячи кусочков и пропасть в небытие этого бренного мира. По большей мере не из-за того, что это было плохо, как сам факт произошедшего секса с лучшим другом, а как раз потому, что ему так сильно это понравилось. Дурная его голова при слиянии с алкоголем забывает многое, но ощущения оказались куда весомее. И чем глубже он копается в своём разуме, тем больше деталей он вспоминает. Щёки краснеют, а член предательски дёргается. Но тут его внезапно захлёстывает очередной холодной волной страха потери близкого человека из-за дурацкого, хотя и невероятно классного, секса по пьяни.

Что, если Чонгук передумает и скажет, что не захочет с ним больше дружить? Или повторится та сцена из его кошмара, когда он получит от него презрительный взгляд, грубые слова, и он останется один? Что, если младший теперь не будет таким же, как прежде?.. 

“А могу ли я сам быть прежним и вести себя с ним, как раньше?”

— Спящая красавица соизволила открыть глаза? — хмыкает вышедший из ванной парень. 

Он был в одних пижамных шортах, мокрый и со следами страсти на шее. Его поза была одновременно расслабленной и напряжённой, взгляд выдаёт его волнение, а зубная щётка, принадлежавшая, вообще-то, хозяину квартиры, остаётся за щекой. Какое-то нелепое дежавю, только той ночью Чимин не совершал фатальной ошибки. 

— Только не говори, что всё это время ты чистил зубы моей щёткой, — единственное, что выпаливает старший. 

— Ну почему же? Я их вообще не чистил. 

Пак издаёт мучительно-скептический стон и плюхается обратно на подушку. Не может поверить, что именно с этим дурачком они сломали ночью кровать. Думает, может стоит сделать вид, будто ничего и не было, хотя тот сам явно встревожен из-за случившегося, потому вряд ли удастся оставить всё без разговора. Старший ещё раз страдальчески мычит, утыкаясь в одеяло при повороте, удивляясь, что Чон успел и постельное белье поменять.

— Ты в порядке? 

Чимин аж вскакивает, отчего ему стреляет в поясницу, он приподнимается на локтях, развернувшись только корпусом к нему. Взлохмаченный, сонный, весь в засосах, с распухшими губами и следами усталости на лице он сужает глаза, пристально уставившись на неловко замявшегося младшего. 

— Что же это? Неужто я слышу нотки вины и раскаяния в твоём голосе?

— Беру всю вину на себя, каюсь, — поднимает руки вверх в жесте «сдаюсь», но сейчас в его ухмылке и на лице нет былого раскаяния. 

Но продолжает оставаться тень сомнения и тревоги. Из-за этого сердцебиение Чимина пропускает целый такт, ведь, кажется, Чонгук разделяет его чувства насчёт страха потерять друг друга. 

— Д-да ладно тебе, — из-за вновь сухого горла запинается блондин, отведя взгляд, — такое… случается? Дружбу сексом не испортишь и всё такое… да? 

— Ты так хорошо помнишь вчерашнее? — вскидывает брови Чон, чуть ли не раскрыв рот. 

— Ну не прям всё в деталях и подробностях, конечно, но хотя бы не полностью тёмное полотно.

— Я говорил эту же фразу. 

— Правда? Этого не помню… — в смущении кашляет, думая о том, если бы помнил такие мельчайшие подробности, то не выжил бы утром. — Хотя знаешь, кое-что из подробностей вспоминаю. Откуда ты знал, где находится лубрикант — ты что, лазал по моим вещам?! 

Он в возмущении вытягивается в поалевшем лице, его точно громом прошибает от этого воспоминания. 

— Я просто слишком хорошо тебя знаю, — фырчит в ответ Чонгук, снова уходя в ванную, чтобы прополоскать рот, уже оттуда громче говоря: — Ты всегда прячешь что-то секретное в нижней полке прикроватной тумбочки под папками документов.

— Это совершено не опровергает того факта, что чтобы узнать об этом, ты когда-то рылся в моей комнате!

— А ты разве сам не делал этого вчера же, когда без спроса взял мою одежду? — игриво ведёт бровью, возвращаясь в комнату.

И Чимину нечем крыть. Ему следует бы тоже сходить в душ, но сил нет совершенно, он точно выжатый лимон. Хотя поразительно, но кожа была не липкой и от него даже не пахло. 

— Я тебя обтёр, — словно прочитав его мысли, младший уже опускается рядом на кровать, принеся тарелку с магазинными сэндвичами и ещё каким-то закусками. 

— Не стоило, — судорожно выдыхает Пак, у которого сейчас пар пойдёт из ушей от одного представления этой интимной картины, которая говорит больше, чем тысяча слов. — И свали с моей кровати. 

— А что, мне нужно было лежать с вонючкой в чистой постели? — хихикает Чонгук, за что получает удар ногой по своим ногам. — Нам теперь уж тем более нет смысла стесняться друг друга.

Он прав, и блондин негласно соглашается с этим. Решает на сегодня позволить ему остаться лежать рядом с собой, и берёт половинку сэндвича. 

— Хён… что будет дальше? — на удивление этот вопрос, тревоживший душу Пака, задаёт сам Чонгук. — С нами. 

Сердце Пака забивается быстрее. Оно так сильно желает сейчас оказаться в его объятиях, но прорвавшиеся через преграду на свободу старые чувства никому не сдались.

Чимин с натянутой улыбкой будет продолжать играть с ним в лучших друзей столько, сколько потребуется, даже если это сожрёт его изнутри.

— Я не часто это говорю: вернее, вообще ни разу не говорил, но ты самый близкий для меня человек, Гу, и ничто этого не изменит.

— Да, я считаю также. Мы друзья. Классные друзья. Классные друзья с привилегиями. 

— Чего? — фырчит старший. — Никаких больше привилегий! 

— А разбираться с утренним стояком будешь сам? Или воспользуешься помощью друга, что куда приятнее? — младший растягивает губы в хитрой ухмылке, подлезая ближе.

Подлый лис-искуситель. Чимин не может устоять и с того дня окончательно подписывает себе приговор.